Опускается ночь - Кэтрин Уэбб

Головная боль делает его пассивным, и два дня кряду его не нанимают на работу. Паола ничего не говорит, но он чувствует ее беспокойство по манере двигаться и даже по тому, как она вздыхает, беря продукты, отложенные на зиму. Напряжение в Джое все растет. Осторожно, чтобы не возбудить подозрений землевладельцев, полиции и аннароли, люди поговаривают, что крестьяне готовятся постоять за свои права с оружием в руках и что война эта уже началась. На смену жаре приходит череда прохладных дней с долгожданным свежим ветром, но дождей так и нет. Овощи не уродились, фрукты зреют медленно и становятся жесткими и суховатыми. В городе из продуктов можно купить только хлеб, и цена на него неуклонно ползет вверх. Мясо летом никогда долго не хранится, но теперь его продают, даже если оно становится склизким и теряет цвет. Цена воды в бочонках поднимается так высоко, что купить ее могут лишь богатые, а остальным приходится ждать своей очереди у источника. Поденная плата уменьшается, рабочий день становится все короче: сбор урожая подходит к концу; на улицах все больше незанятых, голодных и возбужденных людей.

В том, что касается связи с внешним миром, Этторе полагается на Паолу. Она часть той невидимой паутины, которая связывает участников налетов. Она ходит на Пьяцца ХХ Сеттембре или по Виа Рома с закрытой корзиной у бедра и с Якопо за спиной и возвращается с новостями. Этторе понятия не имеет, с кем она говорит, и просто ждет от нее вестей, что будет дальше. Они выждут несколько дней, пока все успокоится, – вот что она ему сообщает. Но тянуть слишком долго нельзя: землевладельцы встревожены и усиливают охрану.

Во время работы Этторе легче отключиться от тревожных мыслей. Но когда работы нет, его одолевает искушение вернуться в пустую церковь и лежать там в тишине, словно в иной реальности. Он старается не думать о Кьяре, которая ждет в Дель-Арко весточки от него. Он старается не думать о ее коже, о ее прикосновениях, о том, какая она на вкус, или о том, на что похожа жизнь в ее мире. Он старается не думать о Марчи и ее безрассудных, призывных взглядах; или о Людо Мандзо, который с кнутом в руке наблюдает за мальчишками своими цепкими глазами. Но он не может не думать о них, не может не думать он и о Федерико Мандзо, его петушиной походке и лентах патронташа, крест-накрест перехватывающих грудь. Он даже не знает, что хуже – считать, что тот в Джое и, возможно, снова запугивает Паолу или в массерии, рядом с Кьярой. «Он шикал на меня», – сказала она.

Желудок Этторе вновь привык к голоду, мышцы от недоедания сделались слабее. Он лежит на скамье и смотрит на пылинки в лучах льющегося из старинного окна света. Он здесь и в то же время не здесь. Его то охватывает полнейшее безразличие, словно ничто на свете его не касается, то начинают одолевать страхи, гнев, сомнения, желания. Когда это становится нестерпимо, он сжимает кулаки до хруста в суставах. Кроме того, его гложет совесть, правда, которую он не решается открыть, рвется наружу.

Он ждет, когда Паола начнет кормить Якопо. Это низкая уловка, но он должен быть уверен, что она не сорвется с места и не выкинет что-нибудь безрассудное. Комната полна пара; на огне в маленьком котелке разваривается сушеная фасоль. Паола садится на край кровати и прикладывает к груди Якопо, скромно прикрыв сосущего грудь ребенка шарфом, накинутым через плечо. Этторе не поддразнивает ее за это, хотя с тех пор, как они стали достаточно большими, чтобы садиться на горшок, им приходится справлять нужду на глазах друг у друга. Стыдливость – добродетель, недоступная беднякам.

– Ну, Этторе? – произносит она, пока он собирается с мыслями. – Ты явно хочешь что-то сказать. Так говори.

– Это плохие вести, Паола, – начинает он осторожно.

Она вперяет в него пристальный взгляд:

– Насколько плохие? Ну говори же.

Этторе набирает в легкие воздуха:

– Ты должна обещать мне сперва, что десять раз подумаешь, прежде чем станешь что-либо предпринимать. Думай и только потом действуй, когда услышишь, что я тебе скажу. Ты должна пообещать мне это сначала.

– Хорошо, обещаю, – говорит она, и в ее голосе слышится напряжение.

– Людо Мандзо был в тот день в массерии Джирарди. Он был одним из стрелявших. – Он произносит слова быстро, чтобы скорее покончить с этим.

Паола смотрит на него долгим взглядом, и волны ярости пробегают по ее лицу, наполняя глаза слезами. Она моргает, удерживая их.

– Это моцарелла тебе сказала? – спрашивает она в конце концов. Этторе кивает. Паола откашливается и опускает взгляд, укутывая ребенка платком. – Почему ты не сказал мне об этом раньше?

– Потому что не хотел, чтобы ты погибла, пытаясь отомстить. Я вообще не хотел тебе ничего говорить, но ты… ты имеешь право знать.

– Откуда в этом человеке столько ненависти? – тихо спрашивает она. – Должно быть, она раздирает его изнутри. Когда я пристрелю его, это будет актом милосердия. Милосердия по отношению к нему и ко всем окружающим.

– Ты ведь не пойдешь туда одна и не станешь ничего предпринимать? Обещай мне!

– Нет, я не пойду туда одна. – Паола отнимает от груди сына и спокойно прикладывает к другой; ее руки двигаются с привычной ловкостью и нежностью. – Но тебе ведь нужна была уважительная причина для нападения на Дель-Арко, так вот она у тебя есть – Людо Мандзо наш общий враг. Дель-Арко – наша следующая цель; когда я скажу остальным, что Мандзо был там в тот день, они меня поддержат. И если ты хочешь избежать жертв с нашей стороны, то поговори со своей женщиной. Будет лучше, если ты убедишь ее открыть нам ворота.

– Она не моя женщина.

– Она – твоя женщина. Она сделает все, чего бы ты ни попросил, я это видела.

Из ниши в стене доносится какой-то шорох, они так привыкли, что Валерио лежит недвижимо, что внезапный шум их пугает. Валерио приподнимается на локте, заметно дрожа. Он хочет что-то сказать, ему приходится прочистить горло и попытаться снова, и дети смотрят на него с удивлением.

– Это правда, сынок? – спрашивает он. – То, что эта женщина сказала о Мандзо?

– Она говорила это со слов Леандро, – отвечает Этторе.

Валерио медленно кивает:

– Значит, вы должны пойти туда, и он должен умереть. Это естественный ход вещей. И если та женщина, которая была здесь, может помочь, пусть поможет. Это война, и не время нежничать, сынок. – Еще раз кивнув, Валерио откидывается на спину и вновь погружается в молчание, словно оракул, изрекший прорицание помимо своей воли.

Паола и Этторе обмениваются взглядами и в течение долгого времени больше ничего не говорят. Когда Якопо насыщается и засыпает, Паола пеленает его и кладет обратно в деревянный ящик.

– Не тяни с этим, Этторе. Ты можешь передать ей весточку? Чтобы она встретилась с тобой? Нужно пользоваться моментом, нельзя допустить, чтобы у людей ослабела решимость.

– Ты должна сказать, когда и в какой час планируется налет. Будет непросто передать записку. И ей трудно выбраться сюда, а я не могу рисковать и идти в Дель-Арко. Когда она будет здесь, я должен сообщить ей все, что необходимо.