Хороша была Танюша - Яна Жемойтелите

– Почему?

– Потому что они лесорубы. От самых низов до министров. И ментальность соответствующая. Знаешь, что такое ментальность?

– Ну-у…

– Образ мыслей. Так вот у финнов он слишком конкретен, не умеют они абстрагироваться.

– У нас, можно подумать, умеют, – проворчала я, однако задумалась. Ничего такого мне даже в голову не приходило. Мне вообще казалось, что все финны очень умные, умеют вести себя за столом и что ни в том ни в другом я до них не дотягиваю. А еще финны питаются йогуртом – мне рассказывали, что это такое, – и в отпуск могут летать на Канары. Не все, конечно, а только те, у кого есть работа.

От мартини меня разморило, и я приросла к креслу. Однако я все-таки помнила, что завтра первой парой научный коммунизм и мне нужно сделать сообщение о социалистических тенденциях в скандинавских странах. Например, рассказать о том, что Швеция – это почти социалистическое королевство по уровню бесплатных услуг, однако налоги у них зашкаливают и процветание общества обеспечено именно высокими налогами…

– Я пойду, – сказала я, хотя мне не очень хотелось уходить от такого, как мне казалось, достойного собеседника.

– Куда пойдешь?

– Домой. Мне правда пора.

– А мне правда жаль, Соня, но до утра тебе отсюда уже не выйти.

– Как это не выйти?

– Портье не выпустит. Ты – студентка университета, наверняка комсомолка – и вдруг ночью оказываешься в гостинице. Ты дальше учиться хочешь?

– И… что теперь? – сердце у меня оборвалось и повисло на тоненькой жилке.

– Да ничего особенного. Утром спокойно выйдешь – и все.

– Утром? А что же я…

У меня чуть не вылетело: «Что же я маме скажу?», я едва сдержалась.

– Мама твоя наверняка давно спит, – прочитав мои мысли, Вадим подлил мне мартини. – А мы с тобой лучше выпьем на брудершафт.

– Это когда… надо целоваться?

– Да.

Его поцелуй отдавал мартини и дорогим табаком. Вадим ослабил галстук в мелкий синий горошек, и мне снова показалось, что это такое зарубежное кино, в котором я почему-то участвую, это все не по-настоящему, нет. Потому что в настоящем сейчас у меня мама, которая наверняка не спит, дожидаясь меня, ворочается в постели, прислушивается к каждому шороху на лестнице…

Вадим снова снял с меня очки, и я не сопротивлялась, не желая видеть того, что происходит вокруг меня и со мной. Я поняла, что он снял рубашку, и она белым привидением легла на спинку стула.

– Летом приезжай в Москву, я тебя в турбюро устрою. Без проблем, – он протянул мне руку и я ухватилась за нее, потому что больше ухватиться было не за что.

Вадим, ты же не выдашь меня портье, – маленькие молоточки стучали у меня в висках. Это же какой будет скандал, если меня среди ночи за волосы выволокут из гостиницы, как шлюху, как настоящую проститутку, которая развлекает залетных молодцов. Нет-нет, ни за что нельзя себя выдавать, нельзя звонить маме и признаваться, где я, ведь мама сразу умрет. Хотя я ничего плохого не делаю, я просто сижу в номере с Вадимом Щегловым, мы пьем мартини, целуемся – да. Но ведь это не запрещено. Студентка университета имеет право целоваться с кем хочет, и я…

Я даже не поняла, как оказалась в постели с Вадимом. Мне стало очень холодно, и я застеснялась своего большого тела, похожего на сдобную булку.

– Какая ты гладкая, – шепнул Вадим мне в самое ухо. – Просто русская Венера, или почему же русская… Обязательно приезжай летом в Москву…

Он зациклился на этом – «приезжай летом в Москву, приезжай летом в Москву», как будто не знал, что еще сказать, покрывая мелкими поцелуями мою грудь и округлый белый живот… Я лежала недвижно, как статуя, обрушенная с постамента, и думала только о том, что вот сейчас я хладнокровно убиваю свою маму, маму, ма-му. И может быть, я даже беззвучно повторяла одними губами «ма-му», хватая опухшим от поцелуев ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды. И больше я не чувствовала абсолютно ничего, даже боли, когда он с усилием проткнул меня, потом очень быстро задвигался внутри в том же ритме «ма-му, ма-му, ма-му». Несколько капель его едкого пота упали на подушку и мне на лицо. Какая-то ночная птица прокричала за окном противно и резко. Наконец он, скорчившись, издал гортанный скрежещущий звук и в бессилии отвалился.

Я так же неподвижно лежала на спине, уставившись в потолок.

– Так ты была девушкой? – через несколько секунд Вадим прервал молчание. – Вот этого я никак не ожидал… Простыню еще запачкала… Ничего, я горничной суну пять рублей.

Только теперь сквозь глухую бесчувственную пелену у меня прорвалось рыдание, и я разревелась в голос, уткнувшись ему в плечо.

– Ну чего ты, Соня, чего ты… Тебе было больно? Тебе не понравилось, да?

Я замотала головой. Понравилось мне или не понравилось – я вообще просто ничего не поняла. Я плакала оттого, что дома плакала мама, которую я предала. Там, дома, на моем старом диване сидел плюшевый мишка с голубыми пуговицами вместо глаз, пялился в ночь, не понимая, почему меня до сих пор нет, я и его предала самым паскудным образом. Там на книжной полке стояли Толстой, Чехов и Оскар Уайльд, которые так красиво умели писать о любви, а я взяла и все испортила, дура. Я не сдала этот экзамен. Я, Соня Крейслер, неуклюжая жирдяйка, у которой потеет подмышками и под грудью…

– Выпей воды, – сказал Вадим. – И успокойся наконец, глупая. Летом ты приедешь в Москву, я устрою тебя в турбюро…

В турбюро, да? А что я маме скажу? И не летом, а вот прямо сейчас, когда наконец выберусь из твоего проклятого люкса и, одернув юбку, побреду пустынными улицами к себе домой? К маме.

У меня была мама. В пустой квартире одна.

– Проводи меня, – глотнув из стакана, попросила я.

– Как проводи? Тебя же не выпустят.

– Выпустят. Если ты хорошо попросишь. Как вошла, так и выйду. Проводи или я начну кричать!

– Ну как хочешь, – Вадим передернул плечом. – Может, вызвать такси?

– Не надо. Я тут недалеко…

Я спешно натянула одежду, как солдат по тревоге. Вадим надел штаны и футболку. Скорее всего, он испугался сам. Очень испугался, что я устрою скандал и еще обвиню его в изнасиловании…

– Слушай, ты ведь сказала маме, что работаешь с финнами? – он суетливо полез в портфель.

– Да.

– Тогда возьми пачку финского кофе, мне как раз вчера подарили.

– Что, плата за услуги? – я горько хмыкнула.

– Бери, глупая. Легче будет отмазаться. Ты же дрожишь, как осиновый лист. На, держи!

Я покорно взяла кофе. Он еще сунул мне свою визитную карточку, на которой большими буквами было написано «ЮНЕСКО».

– А если этот твой сокурсник возникнет, покажи ему мою визитку, она обычно хорошо затыкает рот. И вообще, будешь в Москве – позвони мне.