Сладкий папочка - Лиза Клейпас

– Да, я ему доложился.

Выходит, Черчилль все знал и не сказал мне ни слова. Убить его мало!

– Так вот почему он стал таким благодушным после телефонного разговора с тобой, – сказала я. – Видно, не очень-то он жаловал Донелл.

– Вряд ли ему вообще было до нее дело. А вот тебя он очень любит.

Я не могла сдержать восторга, как невозможно унести в охапке сыплющиеся из рук тяжелые плоды.

– Черчилль многих любит, – тотчас парировала я.

– Вообще то нет. Он почти со всеми довольно сдержан. Я в этом смысле пошел в него.

Мне грозила опасность, которая заключалась в моей готовности говорить с ним о чем угодно, чувствовать себя с ним свободно. Но очень уж роскошным темным коконом была машина, а я буквально таяла, ощущая близость с человеком, которого едва знала.

– Все годы, что я с ним знакома, он постоянно рассказывал о тебе, – проговорила я. – О твоих братьях и сестре тоже. Всякий раз, являясь в салон, он предоставлял мне отчет о своих близких. У меня складывалось впечатление, будто ты с ним постоянно ведешь какой-то нескончаемый спор. Но при этом было видно, что он гордится тобой больше, чем другими. Даже его жалобы на тебя и сетования звучали как хвастовство.

Губы Гейджа слегка растянулись в улыбке.

– Он обычно не слишком разговорчив.

– За маникюрным столом люди говорят такое, что тебе и не снилось.

Гейдж, не отрывая глаз от дороги, покачал головой:

– Вот уж не ожидал, что отец будет делать маникюр. Когда я впервые об этом услышал, то задумался, что ж это за женщина, которая смогла подбить его на такое. Как ты можешь догадаться, в семье это обсуждалось со всех сторон.

Мне было очень важно, что думал обо мне Гейдж.

– Я никогда ни о чем его не просила, – заволновалась я. – И никогда не рассматривала его как... ну, как какого-то сладкого папочку... он мне никогда не делал никаких подарков, ничего не...

– Либерти, – мягко остановил меня Гейдж, – все в порядке, успокойся. Я это уже понял.

– Ох, – протяжно вздохнула я. – Представляю, как все это выглядело.

– Мне сразу же стало ясно, что ничего такого между вами нет. Я исходил из того, что любой мужчина, который спал с тобой, никогда бы не выпустил тебя из своей постели.

Молчание.

Это намеренно провокационное замечание разбило ход моих мыслей надвое. С одной стороны, я испытывала желание, с другой – глубокую неуверенность в себе. Я не помню, чтобы так хотела кого-то (если такое вообше случалось), как хотела Гейджа. Но я его не устроила бы в постели. Я была неопытна, ничего не умела. Во время секса я слишком легко отвлекалась и никогда не могла блокировать свое причудливое сознание, заставлявшее меня вдруг прямо во время процесса обеспокоиться: «Подписала ли я Каррингтон разрешение на экскурсию?» или: «Интересно, выведут ли в химчистке кофейное пятно с моей белой блузки?» Короче говоря, как любовница я никуда не годилась. И мне не хотелось, чтобы этот мужчина знал об этом.

– Так будем обсуждать это? – спросил Гейдж, и я сообразила, что он имеет в виду поцелуй.

– Что? – тем не менее спросила я.

Он тихо рассмеялся.

– Значит, нет. – Сжалившись надо мной, он сменил тему, поинтересовавшись успехами Каррингтон в школе. И я, испытав облегчение, рассказала ему о проблемах сестры с математикой, затем разговор плавно перешел на наши школьные воспоминания, и вскоре Гейдж уже развлекал меня рассказами о всяких историях, в которые он со своими братьями попадал в детстве.

Я и не заметила, как мы оказались у ресторана. Пока швейцар в форменной одежде помог мне выбраться из машины, другой взял у Гейджа ключи.

– Если хочешь, можем пойти куда-нибудь в другое место, – сказал Гейдж, беря меня под локоть. – Если тебе здесь не нравится, только скажи.

– По-моему, здесь чудесно.

Это был современный французский ресторан со светлыми стенами и столиками, покрытыми белыми скатертями, где музыкант играл на пианино. Когда Гейдж объяснил женщине-метрдотелю, что количество персон для застолья, заказанного на имя Тревисов, сократилось с девяти человек до двух, она подвела нас к одному из маленьких столиков в углу, частично скрытому ширмой в виде занавеса, создающей уединение.

Пока Гейдж просматривал карту вин толщиной с телефонный справочник, услужливый официант налил нам в бокалы воды и постелил мне на колени салфетку. Гейдж выбрал вино, мы заказали суп из артишоков с кусочками карамелизированного омара из штата Мэн, по порции калифорнийского морского ушка и жареного палтуса из Дувра с горячим салатом из новозеландских баклажанов и перца.

– Мой ужин путешествовал больше, чем я за всю жизнь, – сказала я.

Гейдж улыбнулся:

– Куда бы ты отправилась, если б имела выбор?

Я оживилась. Я всегда мечтала побывать в тех местах, которые видела только на страницах журналов да в кино.

– Ой, даже не знаю... ну, прежде всего в Париж, наверное. Или в Лондон, а может, во Флоренцию. К тому времени, как Каррингтон немножко подрастет, я скоплю достаточную сумму, чтобы нам с ней отправиться в автобусный тур по Европе..

– Не стоит знакомиться с Европой из окна автобуса, – сказал Гейдж.

– Вот как?

– Да, не стоит. И ехать нужно с кем-то, кто все там знает. – Он вытащил телефон и раскрыл его. – Так куда?

Я улыбнулась и растерянно покачала головой:

– Что значит куда?

– Ну, в Париж или в Лондон? Я могу заказать самолет, и он будет готов через два часа.

Я решила поддержать игру:

– Что берем? «Гольфстрим» или «сайтейшн»?

– В Европу, конечно же, «Гольфстрим».

Тут я поняла, что он не шутит.

– У меня и чемодана-то нет, – сказала я остолбенело.

– Я куплю тебе все необходимое на месте.

– Ты же сказал, что устал от путешествий.

– Я говорил о деловых командировках. И потом, я хочу увидеть Париж с человеком, который никогда его прежде не видел. – Его голос стал мягче. – Это все равно что снова увидеть его впервые.

– Нет, нет, нет... в Европу не ездят после первого свидания.

– А вот и ездят.

– Но только не такие люди, как я. Кроме того, мое такое спонтанное решение может испугать Каррингтон...

– Проекция, – пробормотал он.

– Ну ладно, ладно, это испугает меня. Я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы отправляться с тобой в путешествие.

– Вот и узнаешь.

Я в изумлении воззрилась на Гейджа. Он держался абсолютно непринужденно, я никогда его не видела таким. В его глазах танцевали смешинки.