Наваждение - Елена Ласкарева

«Так вот ты какая, смерть! Совсем не страшная.

И ты — совсем не вакуум. По крайней мере звучать ты можешь приятно и даже, пожалуй, музыкально. У тебя низкий голос, похожий на бас Шаляпина со старой маминой пластинки. Только ты не поешь, а говоришь.

Я различаю твои слова, но они не совсем понятны, мне удается уловить лишь общий смысл:

— «Никтоже нас себе живет и никтоже себе умирает. Аще бо живем, аще умираем, Господни есмы». Так говорил апостол Павел о принадлежности нашей жизни Богу. Помолимся же, чтобы Господь сохранил жизнь отроковице. Как ее имя?

— Екатерина.

— Раба Божья Екатерина, — говоришь ты, смерть моя, шаляпинским голосом и добавляешь совсем по-человечески: — Хорошая девочка Екатерина. Самоотверженная. Выживет.

Выходит, я тебе понравилась? И ты, смерть, не считаешь, что я явилась к тебе «непризванной»? Хоть ты-то не отречешься от меня?

Я только никак не пойму, что — в твоих устах — может означать слово «выживет»…»

Мощным электрическим разрядом Катю отбросило далеко в сторону, и это спасло ей жизнь.

И ее, и погибшую автомобилистку подобрали пожарные, работавшие в эти дни в качестве спасателей: их вызвали жильцы ближайшего дома, видевшие в окна трагическую сцену.

Пострадавшую доставили в ближайшую больницу, находившуюся на площади Борьбы. Она не приходила в сознание целые сутки.

А когда Катя очнулась, то первое, что возникло перед ней, был большой серебряный православный крест, покачивавшийся на черном фоне…

В результате шока глазные яблоки двигались с трудом. А когда ей удалось перевести взгляд выше, она увидела окладистую бороду с проседью. И еще выше — красивое лицо отца Александра, облаченного в черную рясу, с тяжелым серебряным крестом на груди. На этот раз он казался не мрачным, а ласковым.

Батюшка знал, что в эту больницу привезены жертвы стихийного бедствия, а площадь Борьбы он считал сферой своего прихода. Ведь она тоже находится совсем рядом с Новослободской улицей.

И вдруг он увидел на больничной подушке знакомое лицо — девушку, которая лишь накануне подходила к нему и которой он отдал свой клетчатый платок. Он успел заметить, что вчера, в конце проповеди, она все-таки перекрестилась.

В больнице ему рассказали, что она пострадала, пытаясь спасти человека. Безуспешно, правда, но на то, значит, воля Божья.

И отец Александр решил, что их с Катей встреча — знак высшего Промысла и что ему отныне вручается судьба этой маленькой героической грешницы.

— Очнулась, дочь моя? Вот и прекрасно, — сказал он шаляпинским басом. — Теперь, с Божьей помощью, быстро пойдешь на поправку. Правда? — Он обернулся к врачам, собравшимся тут же: — Я же говорил — выживет. Ей еще многое предстоит в нашем, земном, мире. У этой девочки душа светлая.

«Вот чей это голос, а вовсе не смерти! А я-то нафантазировала! Значит, на тот свет я еще не призвана, — подумала Катя. — Так, может быть, меня призывает жизнь?»

И она стала поправляться.

Отец Александр навещал ее. Они беседовали, но Катя больше молчала и слушала.

Она не все понимала из его речей, но не оттого, что батюшка произносил слишком мудреные слова: просто музыкальную девушку пленял тембр голоса, отодвигая на задний план смысл.

С Рыбками такое часто случается: красота и гармония для них критерий истины в большей степени, чем всякие разумные доводы. Мелодия убедит их скорее, чем самый веский аргумент.

Священник говорил о вере — и Катя ему верила. Только спросила как-то о том, что мучило ее давным-давно:

— А правда, что Бог есть любовь?

— Бесконечная правда, — ответил он. — Только любви мы должны еще учиться.

— Как это — мы? И вы тоже?

— И я.

— Отец Александр, а вы женаты?

— Конечно. И дети у меня есть, и внуки.

— Разве вы их не любите? И жену свою?

Он засмеялся от души, раскатисто:

— Подловила! Конечно, люблю. Всей душою!

— А других людей? Не просто близких, а вообще «ближнего»?