Красотки из Бель-Эйр - Кэтрин Стоун

Их жизнь в те семь недель после возвращения Марка из Бостона страшно отличалась от их жизни прошлым летом и осенью. Они оба были очень заняты и до смешного мало времени проводили вместе. Уинтер казалась отстраненной и погруженной в свои мысли, но Марк логически предположил, что это результат эмоционального и физического напряжения из-за съемок «Любви», да еще добавилась болезнь в феврале.

Но может быть, Уинтер решила, что их любовь закончилась, и ждала его назначения в Массачусетскую больницу, чтобы сообщить ему об этом, когда новая мечта сможет сменить потерянную.

Марк вздохнул. Все кончено. Так и должно было случиться. Если это то, чего хотела Уинтер, если это не опечалило ее, тогда даже лучше.

Марк смотрел, как исчезает Уинтер, растворяется, как в тот волшебный вечер в июне прошлого года. Он смотрел, и ее образ затуманился навернувшимися слезами, и он прошептал:

– Прощай, моя драгоценная Золушка.

Свой второй, самый лучший, спектакль в своей жизни Уинтер сыграла на следующее утро на пляже в Малибу, когда снималась последняя сцена «Любви».

– Я никогда тебя не разлюблю, – прошептала Уинтер, ее фиалковые глаза сияли обещанием вечности.

Уинтер снова и снова шептала эти слова с разрывающимся от боли сердцем, играя Джулию, сердце которой пело от любви и радости.

Наконец благодарный Питер повернулся к Стиву и с улыбкой спросил:

– Ну как тебе фильм, Стив? Хорошее завершение?

– Чудесное завершение! – как всегда с преувеличенным восторгом откликнулся Стив. – Всем – спасибо! Не забывайте, сегодня у меня дома вечеринка. Начинаем в шесть.

Уинтер не двинулась. Она сидела на выброшенном на берег и выбеленном солнцем куске дерева и смотрела на море. Всплеск активности съемочной группы, готовящейся к отъезду, нарастал вокруг нее, затем пошел на спад.

Потом Уинтер осталась одна.

Нет, здесь был Питер, сидевший рядом, как он часто делал в последние два с половиной месяца. И, как все время до этого, казалось, терпеливо ждал, когда она заговорит.

Но больше нечего было обсуждать. «Любовь» снята… завершена… чудесно.

Наконец Уинтер повернулась к нему, ее глаза были полны слез, которые она не могла остановить и которые выражали все чувства, которые она не могла дольше скрывать, – боль, печаль, злость.

– Она… я, Джулия… должна была умереть в конце, Питер. Или Сэм должен был ее бросить. Может, ты и получил «Тони» и Пулитцеровскую премию за свои блестящие, проницательные сочинения, но с «Любовью» промахнулся. Счастливый конец – это в духе Голливуда, а не настоящей жизни, Питер, разве ты не знаешь?

– Знаю, Уинтер.

Уинтер увидела, как в его глазах внезапно промелькнула боль. И чего она набросилась на Питера? Она восхищалась им. Они так хорошо работали вместе, он умело помогал ей делать удивительные открытия о ее же собственном таланте.

Их с Питером связывали прекрасные профессиональные отношения. И внезапно сделались личными. Чувства Уинтер были еще так свежи, она была слишком взволнована, чтобы говорить. Ей нужно уйти отсюда, побыть одной.

– Извини, Питер…

– Давай прогуляемся?

– Нет, Питер.

Питер встал, взял ее за руку и мягко потянул, приглашая пойти с ним. Его рука была теплой и сильной, а взгляд – добрым и сочувственным, она не смогла противиться.

Минут десять они шли в молчании, нарушаемом только протяжными криками чаек над головой и тихим шепотом моря.

– Что-то случилось с Марком? – произнес наконец Питер.

– Откуда ты знаешь о Марке?

– Мне сказала Эллисон.

Уинтер услышала, как смягчился голос Питера, когда он произнес имя Эллисон, увидела выражение любви на его красивом лице.

– Вы с Эллисон?

– Да. Она собиралась сказать тебе сегодня на вечеринке.

– А я планировала удрать с вечеринки и узнать, может, Эллисон сегодня свободна. Думаю, она не будет свободна.

– Полагаю, нам следует ненадолго появиться вместе, а потом, если ты захочешь побыть с Эллисон наедине…

– Да мне в общем-то нечего ей сказать такого сверхъестественного. Марк уезжает в Бостон один, а я собираюсь остаться здесь и продолжать свою блестящую карьеру. – Уинтер слабо улыбнулась. – Очень современно. Любовь на задворках карьеры.

– Так, значит?

– Значит, так. – Уинтер тихо добавила: – Только вот сердце у меня разбилось. Полагаю, это ты виноват. Снимаясь в твоем фильме, я и правда поверила, что все кончится хорошо, что жизнь повторяет искусство, но это не так.

Они молча прошли еще минут пять, потом Питер спросил, очень спокойно, очень деликатно:

– Уинтер, а как же ребенок?

– Ребенок? – Откуда Питер знает? Никто в мире об этом не знает. Уинтер даже еще не ходила к врачу! Она немного набрала в весе, но ее стройное тело хорошо это скрывало, особенно в одежде, и даже Марк ничего не заметил. Через неделю или две Марк уже заметил бы, но не сейчас. – Что ты хочешь сказать?

– Разве ты не беременна?

– Откуда ты знаешь?

«Я знаю, потому что ты лучишься очаровательной женственностью. Знаю, потому что те же изменения я заметил в Саре задолго до того, как она мне сказала, только тогда я не понимал, что они означают».

– Розовые щеки, лампочки повышенной мощности, чтобы оттенить твои глаза, зеленая кожа месяц назад, – негромко пробормотал Питер. Затем ласково добавил: – А сейчас у тебя на глазах свежие слезы. С тобой все хорошо?

– Нет, – призналась Уинтер и улыбнулась дрожащими губами. – Но со мной… с нами все будет хорошо. Мне только нужно немного времени. Все так ново для меня теперь. Питер, Марк никогда не узнает о ребенке.

– Разве это справедливо?

– Да. И пожалуйста, не говори Эллисон.

– Ты думаешь, Эллисон скажет Марку?

– Нет, конечно, нет. Но ты знаешь Эллисон. Она попытается все уладить. Эллисон верит в счастливые концы. Она попытается убедить меня сказать Марку, а в настоящий момент я очень склонна принять такое предложение.

– Может, это было бы правильно.

– Нет, Питер, нет. Прошу тебя. Мне просто нужно немного времени. Эллисон не должна знать… пока.

Питера и так уже тревожили секреты – его секреты, – которые он хранил от Эллисон. Питер знал, что должен рассказать ей о Саре, и расскажет, но не сейчас. Их любовь была новой и такой радостной. А Питер знал, что трагическая история Сары наполнит милые зеленые глаза Эллисон слезами, а ее великодушное, любящее сердце – грустью. Питеру было неприятно хранить секреты – свои и теперь Уинтер – от Эллисон.

– Уинтер, но ты все-таки скажешь Эллисон?

– Питер, мне придется ей сказать.