Светлячок надежды - Кристин Ханна

– Леди, вы выходите?

Дороти вздрогнула и вернулась к действительности. Она сидит в такси, остановившемся у входа в отделение неотложной помощи больницы. Она расплатилась с водителем, нерасчетливо оставив слишком большие чаевые, открыла дверцу и вышла под дождь.

Путь до двери лишил ее присутствия духа. Каждый шаг давался огромным напряжением воли, но – Бог свидетель – ее воля всегда была не тверже воска.

Войдя в строгий вестибюль, она растерялась – отставшая от жизни старая хиппи в высокотехнологичном мире.

У стойки регистратуры она остановилась и кашлянула.

– Я Доро… мисс Харт, – чуть слышно сказала она. Как ей надо назвать себя, ведь Талли знала ее не как Дороти, а как Облачко. – Я – мать Талли Харт.

Женщина за стойкой кивнула и назвала номер палаты.

Скрипя зубами и сжав холодные пальцы в кулаки, Дороти направилась к лифту и поднялась на четвертый этаж. Чувствуя, как с каждым шагом все больше растет напряжение, она двинулась по истертому линолеуму в комнату для родственников – горчичного цвета стулья, женщина за стойкой и пара телевизоров с выключенным звуком.

Запахи – дезинфицирующего средства, еды из кафетерия и отчаяния – ошеломили ее. Всю жизнь она изо всех сил старалась держаться подальше от больниц, хотя несколько раз приходила в себя именно в них.

В комнате сидела Марджи. При появлении Дороти она отложила вязание и встала.

Рядом с ней сидел тот самый интересный мужчина, вероятно муж Кейт. Увидев, что Марджи встала, он проследил за ее взглядом и тоже медленно поднялся. Со дня похорон жены у него в волосах заметно прибавилось седины. И он похудел.

Марджи шагнула к ней, протягивая руки.

– Вижу, вы получили мою записку. Я попросила Бада прикрепить ее к двери. У меня не было времени вас искать.

– Спасибо, – сказала Дороти. – Как она?

– Наша девочка – боец.

Сердце Дороти сжалось. Нашадевочка. Как будто они с Марджи обе были матерями Талли. Дороти хотелось, чтобы это было правдой, но она понимала, что на звание матери могла претендовать только Марджи. Она начала что-то говорить – сама не понимая что, – когда к ним подошел мужчина. Заметив его колючий взгляд, Дороти умолкла.

– Вы ведь помните Джонни, – сказала Марджи. – Муж Кейт и друг Талли.

– Мы встречались много лет назад, – тихо ответила Дороти. – Воспоминания не из приятных.

– Вы всегда приносили дочери страдания, – жестко сказал Джонни.

– Знаю.

– Если это повторится и теперь, вам придется иметь дело со мной. Понятно?

Дороти кивнула и отвела взгляд:

– Спасибо вам.

Джонни нахмурился:

– За что?

– За то, что любите ее.

На его лице застыло удивленное выражение. Он словно бы сам сомневался в этом.

Марджи взяла Дороти под руку и повела по коридору в отделение реанимации со стеклянными боксами, которые веером расходились от сестринского поста. Здесь Марджи оставила ее и стала о чем-то переговариваться с женщиной за столом.

– Так, – сказала Марджи, вернувшись к Дороти. – Ее палата вон там. Можете пойти и поговорить с ней.

– Она не захочет меня видеть.

– Просто поговорите с ней, Дороти. Врачи считают, что это помогает.

Дороти подошла к стеклянной перегородке, за ней была кровать, отгороженная невысокой ширмой.

– Просто поговорите с ней, – повторила Марджи.

Дороти кивнула. Потом, шаркая ногами, словно инвалид, сделала несколько шагов. С каждым шагом страх внутри нее разрастался, заполняя легкие, похожий на тупую, тянущую боль. Инвалид, неполноценная. Вот она кто.

Трясущейся рукой Дороти открыла дверь.

Затем сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и шагнула к кровати.

Талли лежала в окружении гудящих, пикающих и пыхтящих аппаратов. В безвольный рот вставлена прозрачная пластиковая трубка. Лицо распухло, поцарапано, покрыто синяками. Голова обрита, а от нее тоже отходит трубка. Одна рука в гипсе.

Дороти подвинула стул и села. Она знала, что хотела бы услышать Талли. Именно за этим дочь приезжала в Снохомиш, именно об этом просила все эти годы, тысячами разных способов. Правду. Историю Дороти. Их историю.

Она сможет. Теперь сможет. Это нужно ее дочери. Дороти сделала глубокий вдох.

– Когда я была маленькой, в Калифорнии на местах теперешних автостоянок и шоссе были прекрасные апельсиновые сады. Склоны холмов усеивали нефтяные вышки-качалки, похожие на гигантских ржавых богомолов. Первые «Золотые арки». Я помню, как начинали строить Диснейленд, а мой отец говорил, что Уолт «малость свихнулся, если вкладывает столько денег в детский праздник», – тихо начала она, тщательно подбирая слова.