Во власти теней - Жюльетта Бенцони

День клонился к вечеру, когда Фьора, которую было невозможно узнать в мужском костюме, наконец-то выехала из ворот Дель-Пополо, к которым она все последние дни так стремилась. Все произошло как во сне, но с точностью хорошо поставленной пьесы: утром уезжали Пацци и Иеронима, которые пришли к двери молодых, чтобы попрощаться, но в ответ услышали только неясные ругательства молодого супруга, недовольного, что его вырвали в такую рань из сладкого утреннего сна. Затем Фьора и Карло подбежали к окну, чтобы убедиться, что Пацци покинули дворец Борго, потом она снова вернулась в постель, а ее супруг вышел в коридор и стал громко требовать завтрак и лакея. Затем появился посланник от княгини Риарио с просьбой к донне Фьоре дель Пацци о визите, на который Карло с ворчанием согласился, но настоял, что он пойдет тоже. Затем в сопровождении немногочисленной свиты и Хатун они на мулах отправились во дворец Сант-Аполлинарио, причем на Фьоре была надета густая вуаль, якобы для того, чтобы скрыть следы переживаний первой брачной ночи, а Карло с недовольным лицом возглавлял все шествие и по дороге строил забавные рожи, которые вызывали у всех встречных недоумение или смех.

Добравшись до Катарины, которая и вправду была одна, Карло сразу потребовал пить, и его со всеми положенными почестями проводили в апартаменты Джироламо, а Фьору и Хатун провели прямо в комнаты молодой княгини.

Комната была и впрямь роскошна: стены обиты плотным голубым шелком вперемешку с серебристой парчой; мебель поражала глаз тонкостью отделки и изяществом, а посередине царила огромная кровать, обтянутая той же серебристой парчой. Катарина, которая лежала на этой кровати, утопая в море драгоценных кружев, приняла гостей со всеми церемониями, какие полагались в подобных случаях, но через несколько минут отпустила всех слуг, кроме доверенной камеристки Розарии.

А еще через час Хатун, которая немного выросла благодаря высоким венецианским каблукам, в платье Фьоры, закутанная в ту же густую вуаль, покинула дворец в сопровождении Карло, который за это время опустошил, подтвердив тем самым хорошо известное всем свое пристрастие, несколько бутылок с вином. Фьора в этот момент, спрятавшись в альков кровати, торопливо натягивала на себя мужской костюм из коричневой замши с изображением на гербе змеи Сфорца и розы Риарио, который был приготовлен для нее вместе с высокими сапогами из тонкой кожи, широкой накидкой и шляпой, позволяющей скрыть ее волосы.

Когда она была готова, Катарина передала ей мешочек с золотом, которое Фьора разложила по карманам, и короткое письмо, подписанное буквой К.

– Это для Лоренцо, – уточнила она. – Я не хочу, чтобы Медичи считали меня пособницей Пацци и моего мужа… Когда вы минуете Сьенну, то снимите плащ и закопайте его или бросьте в кусты. Опасайтесь встретить тех, кто уехал сегодня утром. В кошельке вы найдете маршрут, который избавит вас от этой неприятности. А теперь обнимите меня, и да хранит вас бог! Я пришлю к вам Хатун, которая должна вернуться сегодня вечером, как только это будет возможно.

С волнением и благодарностью Фьора прижалась губами к щеке этой красивой молодой женщины, которая, несмотря на неудачный брак, осталась во всем верна себе и тому имени, которое она собиралась носить и впредь. Она сделала все это безо всякой задней мысли и совершенно спокойно: несмотря на свой юный возраст, Катарина Сфорца была способна выходить из самых опасных положений, потому что у нее был живой и острый ум, чего так не хватало ее супругу, и особенно отвага, которой он был начисто лишен. В последний момент перед расставанием она все же предупредила Фьору о возможной опасности, в то время как Розария прикрепляла к поясу кинжал:

– Если выпадет несчастливая судьба, потому что с завтрашнего дня вас станут преследовать и могут захватить, то вы должны убить себя безо всякого сомнения, так как вас все равно будет ожидать смерть, только долгая и мучительная.

– Не сомневайтесь, я так и сделаю, – пообещала Фьора. – Живой они меня не возьмут!

Окольными путями Розария проводила Фьору до конюшен, где молодая женщина сама выбрала и оседлала себе лошадь, после чего через потайную калитку ее выпустили с территории дворца. С огромной радостью Фьора вонзила шпоры в бока лошади и поспешила выехать на Корсо.

Как только она миновала ворота, где стража приветствовала ее, увидев знакомый герб, то сразу пустила лошадь в галоп, соскучившись за долгие месяцы по солнцу и свежему ветру. Наконец-то она была свободна, совершенно свободна! Перед ней открывалась равнина, через которую, то прерываясь, то появляясь вновь, шла старинная дорога виа Фламина, которая в древности соединяла Рим с Этрурией и от которой до наших дней сохранились плиты, лежащие, правда, уже не так ровно, что представляло большую опасность для лошадей. Поэтому Фьора выбрала себе в качестве дороги низкорослый кустарник, заросли которого как раз и шли вдоль всей старинной дороги. Очень скоро лошадь и всадница проскочили по мосту через Тибр, но здесь Фьора немного умерила аллюр и даже остановилась, чтобы оглядеться. Она решила напоследок взглянуть на Рим, этот древний город римских цезарей, освященный кровью тысяч мучеников за веру, который присутствие в нем верховного понтифика должно было сделать самым чистым и благородным. Но на самом деле это была огромная клоака, и молодая женщина подумала, что она не устанет благодарить бога за то, что смогла бежать из этого города. В то же время она посылала последний привет и теплые слова тем, кого она, вероятно, больше никогда не увидит: Стефано Инфессуре, про которого ей стало известно, что ему вернули свободу, Анне-еврейке, которая трогательно ухаживала за нею, Катарине, которая стала для нее настоящей подругой, и, наконец, Антонии Колонна, этой маленькой сестре Серафине, которую она оставила в монастыре Святого Сикста в долгом и томительном ожидании, которое, может быть, продлится всю ее жизнь. Она благодарила их, потому что они могли дышать – и при этом не умереть – отравленным и порочным воздухом этого города, который, кто знает, можно было еще спасти, но только какой ценой?