Девушка в белом кимоно - Ана Джонс

— Дыши. Ты должна дышать, дитя, — говорит мне монахиня в очках.

Ее румяные щеки надуваются и спадают в качестве демонстрации. Ее одежда переливается насыщенными цветами осени, и мне кажется, что она парит в воздухе.

Я пытаюсь дышать... глубокий вдох через нос, и резкий выдох через пересохшие губы. Еще вдох, и еще выдох. А Хатсу сюда приходила? Мне нужна окаасан. Окаасан! И Хаджиме. Мои мысли разбегаются. Следующая схватка грозит переломить меня надвое.

— А-а-а-а-а-а!

— А теперь тужься, дитя. Тужься.

Ее голос звучит громче моего.

— Тужься!

— Нет. Я не могу. Подождите, мне надо остановиться, — мои слова смешиваются с попытками вдохнуть, они утрачивают всякий смысл. — А-а-а-а-а-а-а!

Боль достигает предела, и сами схватки становятся дольше с каждым разом. От этого нарастающего напряжения гудят все мои кости, желая отсоединиться друг от друга.

Старшая монахиня наклоняется. Я вижу только макушку ее бритой головы и пушок, который ее покрывает. Молящаяся монахиня останавливается позади нее и начинает петь гимн появлению в жизни нового существа.

— Да! Вот так. Я вижу головку, — ее сияющие глаза видят то, что мне недоступно. — Еще разок. Готова? Тужься!

Сора хватает меня за руку. Я держу себя за колени и в агонии подаюсь вперед.

— Еще раз. Давай. Тужься! — эти слова произносятся с такой властью, что я полностью ей подчиняюсь.

Я впиваюсь ногтями в кожу, крепко сжимаю веки, живот, сжимаюсь всем своим существом. Между сомкнутых зубов прорывается рык, губы приподнимаются, обнажая зубы.

— Вот, головка полностью вышла, хорошо. Хорошо, — она хлопает меня по колену. — Теперь подожди. Замри.

Я мешком падаю на спину. Сора подхватывает меня в свои объятия. На мгновение я испытываю облегчение. Боль лишила меня восприимчивости, но я ощущаю странное давление между бедрами, присутствие чего-то незнакомого, и не смею пошевелиться.

Сердце лихорадочно бьется. Монахиня разговаривает очень тихо, но быстро. Я слышу ее слова, но не различаю их. Перед глазами пляшут яркие точки.

— А теперь будем рожать. Готова? Помогите ей приподняться. Помоги ей приподняться, дитя.

— Нет... нет, — мне нужна еще хотя бы минута. Одна минута. Я так устала. Но меня никто не слушает.

Сора подхватывает меня под спину и толкает вперед. Все внутри меня горит и выворачивается. Напряжение растет. Они что-то говорят, но их слова лишены смысла. В ушах стучит кровь. На моих руках, вцепившихся в колени, выступили вены. Комната заполняется звуками молитвы. Там за дверями тоже кто-то молится? Один голос превращается во множество, и мой крик перекрывает их все.

— А-а-а-а-а! — я обнажаю зубы.

И тужусь.

Тужусь.

Тужусь.

А потом все мое тело содрогается от облегчения. Грудь блаженно вбирает воздух. Сора осторожно кладет меня на спину.

Песня закончилась.

— У тебя девочка! У тебя девочка!

Девочка. Я лежу неподвижно и дышу, наблюдаю. Я знала, что это будет девочка. Звучат голоса, но я не понимаю, что они говорят.

— Маленькая, — доносится до меня, потом что-то о весе.

Сора гладит меня по голове и улыбается. Монахини тем временем занимаются моим ребенком. Я вижу ее лишь мельком. Темные волосы, у нее темные волосы! Я напрягаю уши, напряженно ожидая ее крика. Я должна услышать, как она закричит.

Я ревностно слежу за их руками, чтобы успеть заметить тянущиеся к ее носу пальцы.

— Не трогайте ее лицо! — визжу я, изо всех сил напрягая глаза, стараясь ее увидеть. — Не трогайте моего ребенка!

Ну почему она не кричит?

Пожалуйста, пусть она закричит.

И я кричу за нее, охваченная паникой.

Вдруг послышался кашель. Потом вдох, а за ним в воздух вырвался один, но ясный крик возмущения.

Это самый замечательный звук на свете, полное обещаний провозглашение появления на свет, смягченное крохотным размером легких. Я начинаю всхлипывать, и по моим щекам текут тихие слезы.

Она закричала.

Она жива.

У нас получилось.

— Пожалуйста, — произношу я, протянув к ним раскрытые руки, жаждущие ее коснуться. — Прошу вас, мой ребенок...

Монахиня в очках укутывает ее в ткань абрикосового цвета и начинает тихо говорить.

— Однажды Будду спросили: «Скажи, ты целитель?» — «Нет», — ответил он. «Значит, ты учитель?» — «Нет», — снова сказал Будда. «Так кто же ты?» — вопросил изумленный ученик, — монахиня подходит ко мне и протягивает мне дочь. И тогда Будда ответил: «Я — бодрствую».

Взгляд монахини встречается с моим.

— Она совсем кроха, но она тоже бодрствует, говорит она.

— О... — я прижимаю ее к себе, но не ощущаю ее веса. Я обеспокоена и очарована — звуками, которые она издает, ее запахом, ее крохотными чертами. И тем, как она почти помещается мне в ладонь.

Дочь. Хаджиме, у нас с тобой родилась дочь.

На макушке ее узенькой головки красуется пучок черных волос, как у морковки. Я озадаченно моргаю и поднимаю глаза на монахиню в очках.

Она улыбается в ответ.

— Волосы отрастут, — она оглядывается на вторую монахиню, и они тихо смеются. Это секрет умудренных опытом.

Я жадно всматриваюсь в каждую мелочь, хочу увидеть каждый волосок, каждую складочку. Она такая тоненькая. Я глажу ее щеку, касаюсь крохотной ямочки на подбородке и смеюсь. Как у Хаджиме. Я улыбаюсь Соре и монахиням и поясняю:

— Ямочка как у папы. Прямо в точности как у него.

Ее крохотные губки дрожат, а каждый вдох сопровождается тихим сипом.

— У нее не полностью сформировались легкие, но тебе повезло, что она родилась девочкой, — говорит монахиня. — У мальчиков легкие формируются в последнюю очередь. У нее хотя бы есть шанс, — и монахиня поправляет импровизированную пеленку, чтобы увидеть ее лицо. — Она кроха, но у нее есть шанс.

Малышка освобождает ручку и взмахивает ею в воздухе. Я приближаю ее к себе, чтобы рассмотреть: пять тонких пальчиков с малюсенькими ногтями сразу смыкаются вокруг моего пальца. Она недоношенная, больная и совершенная.

— Здравствуй, моя Акачан.

Ее огромные мерцающие глаза ищут источник звука.

— Только посмотрите, — говорит старшая монахиня. — Она тебя знает.

Я заглядываю в ее глазки. Они глубоки, как воды океана, блестящи и темны, и я тут же в них тону. Да, мой ребенок знает свою мать. Мы частенько с ней вели беседы: «Я так долго тебя ждала» и «Вот и я, вот и я».

Да, моя маленькая птичка, вот и ты.