Хранитель Реки - Иосиф Гольман

Короче, к следующему восходу их джип, весь обляпанный грязью и сбитыми на лету насекомыми, уже подъезжал к деревянному вяльминскому мосту.

И только тут до Оваловой дошло, что приезд московского профессора может совсем не понравиться их с Вадиком гостеприимным хозяевам: сама-то она попривыкла к феноменальной Надюшке, однако не зря же ее так прячут родители от любопытных взоров.

– Тут есть одна проблема, – замялась она.

– В чем дело? – нахмурился Ефим.

– Мы живем на съемной квартире, вместе с хозяевами.

– Ну и что? – по-прежнему недопонимал Береславский. Он находился почти у цели и любые заминки теперь особенно раздражали.

– Мне бы надо предупредить их о вас, – наконец сформулировала девушка.

– Предупреждайте, – холодно ответил Береславский. – В принципе, мне не трудно и в машине переночевать.

– Не обижайтесь, пожалуйста, – Ленке действительно не хотелось обижать человека, с которым у нее были связаны многие надежды, – я сейчас постараюсь все выяснить и уладить.

– Хорошо, – унял эмоции и Ефим Аркадьевич: ссориться по пустякам с женой того, кто мог стать Главным Художником Его Жизни, он тоже не собирался.

Они уже подъехали к нужному дому, крайнему к реке, которая буквально через километр втекала в Онегу. Самого озера за деревьями и утренним сумраком видно не было. А вот слышно – да, было: ночной ветер, видимо, поднял волны. Хотя, может быть, шум прибоя в реальности и не слышался, а лишь угадывался обостренным восприятием путников, доехавших наконец до своей цели.

Лена открыла дверь и вылезла из не слишком комфортного нутра «патруля», который тем не менее за время путешествия стал ей почти родным.

Запоздало загавкала небольшая черная собака.

– Не узнал, Шарик?

Маленький черный шерстяной комок – и впрямь шарик! – из которого только глаза проблескивали, почти невидимый в предутреннем полумраке, мгновенно сменил гнев на радость. А лай, соответственно, – на веселый визг.

Не прошло и секунды (как будто никто и не спал в доме), как входная дверь со скрипом отворилась, и оттуда выскользнули еще две тени – большая и маленькая.

– Ленка, Ленка! – отчаянно вопила маленькая тень. – Наша Ленка приехала!

А большая тень ничего не произнесла, только стала шире – руки раскинула – и заключила в объятия вернувшуюся путешественницу. К ним немедленно примкнула маленькая, так тихо они на крыльце минутку и простояли.

Потом дверь еще раз отворилась, выпустив наружу немножко желтого света, и снова закрылась, спрятав всех в чреве дома.

Ефим опустил спинку кресла назад, надул маленькую резиновую подушку под голову и приготовился слегка подремать. Он имел на это право: «патруль» стоял на почти берегу Онеги, а в десятке метров от него находился тот, кто, возможно, станет средоточием творческих и финансовых усилий Ефима Аркадьевича на ближайшие месяцы, а то и годы.

А в доме продолжались и множились радостные восклицания.

– Господи, Ленка, где ты была! Я чуть не умер от страха! Собирался уже в Москву ехать.

– А чего ж сразу не поехал? – Ленке вдруг стало чуть-чуть обидно.

– Бакенщик с Галиной в Петрозаводске. У них там куча дел скопилась: медобследование, пенсионные дела. А на мне Надюха осталась. Так что пока не вернулись, я уехать не мог.

– Это другое дело, – согласилась молодая супруга. И еще раз поцеловала любимого. А потом еще раз. И еще.

Короче, не сразу она вспомнила о водителе.

– Ребята, нужно посоветоваться, – наконец сказала Ленка.

Ребята были все внимание.

– Там, в машине, Ефим Аркадьевич, – с ходу начала она. – Береславский фамилия.

Лицо супруга сразу закаменело.

– А какое он к тебе имеет отношение? – спросил Вадим.

– Ко мне – никакого, – ответила Ленка. И так посмотрела на Оглоблина, что дополнительные пояснения не потребовались. – Он к тебе имеет отношение. Он продюсер. Ищет неизвестных художников и делает их известными.

– А мне нужна сейчас известность? – печально спросил поначалу оживившийся Вадик.

– Похоже, та история закончена. И Береславский тоже имеет к тому отношение.

– К истории? – опять нахмурился специалист по Шишкину.

– Нет. К ее завершению. Он сказал, что Велесов больше не страшен. Есть у него какая-то информация на этот счет.

Надюха жадно следила за беседой, но в разговор не вступала.

– Не очень верится, но дай-то бог, – с надеждой произнес Оглоблин. – А чего ты его в дом не позвала?

– А Надюха? – вопросом ответила Ленка.

– А что Надюха? – задумался единственный в доме мужчина. – Надюха, ты сможешь притвориться обычной девчонкой?

– Я и есть обычная, – обиженно шмыгнула носом Надежда.

– Для нас – да, – мягко сказала Овалова. – А для других – вряд ли.

– Попробую, – наконец согласилась мелкая.

– Это ненадолго, – утешила ее Лена. – Если мы обо всем договоримся, он мне по дороге о принципах сотрудничества уже рассказывал, то через день-два он уедет. И вообще он нормальный мужик.

В ответ Вадим снова с подозрением посмотрел на Ленку. И снова успокоился после ответного взгляда.

– К тому же он очень старый, – честно добавила его жена. – Почти пенсионер.

– Знаем мы этих пенсионеров, – буркнул Вадик, но было ясно, что вопрос решен.

– Ну что, зовем дяденьку? – спросила Ленка у собравшихся.

– Зовем, – подтвердили собравшиеся.

Уже на второй минуте пребывания в доме (первую он привыкал к яркому электрическому свету) Ефим Аркадьевич понял, что не зря проехал тысячу с лишним километров.

Это было то, что он так долго и безуспешно искал. Подобное он видел, возможно, только в театре-музее Сальвадора Дали. И речь не о схожести творческих почерков – среди развешанных по стенам работ ярко выраженного сюрреализма не наблюдалось, речь – о трудоголизме настоящего, природного творца. Возможно, даже болезненном трудоголизме, когда для человека единственным комфортным состоянием является попытка визуального – немедленного и постоянного – отображения на любом носителе того, что он увидел глазами или воображением, а затем пропустил через свой, совершенно по-особому устроенный мозг.

И еще одно, может быть, самое главное обстоятельство. То, что Береславский увидел на стенах, столах, полках и даже на полу, чертовски привлекало его самого. Даже не то чтобы все это подряд нравилось, а не оставляло равнодушным. Да, так точнее: действительно не оставляло равнодушным, и действительно подряд. Короче, он уже не сомневался, что нашел искомое, нашел то, чем хотел бы заниматься долгие годы.