Четвёртый Рим - Таня Танич

Ого, кажется, он серьезно злится. Или волнуется, никак не пойму. Сначала «а давай мой отец тебя из общаги выпишет», теперь вот «не будь приживалкой». Понятно, он хочет, чтобы я, наконец определилась с жильём, пусть и временным.

— У себя, Ром. Я — у себя.

Вот и сделан выбор. И о чем теперь говорить с моей соседкой? Остаётся только забрать свои старые конспекты и тёплую одежду — я с ней больше не живу.

— Не, не так, Женьк, — пусть я опять не угадала, что надо говорить, но по голосу слышу — он доволен. — Ты сейчас не просто у себя… А в своей этой долбаной Венеции, в отеле рококо, перед зеркальным шкафом, почти голая, между прочим. Там, где мы с тобой остановились. Давай, найди у себя какое-нибудь зеркало и подходи.

— Даже так, — посмеиваясь, шлепаю босыми ногами по горячему деревянному полу к взаправдашнему шкафу, из которого торчит моя сваленная на полках одежда, и, открывая дверцу шире, смотрю в большое зеркало, прибитое к ней. — Хорошо, Ром, как скажешь. Слушаюсь и повинуюсь.

Надеюсь, мои слова о повиновении прозвучали в достаточной степени иронично. Да, пусть Ромка сейчас кукловод, а я что-то типа марионетки — но это всего лишь игра. Не нужно об этом забывать и… заигрываться.

— Видишь себя?

— Ну… да.

— Ты реально без верха?

— Что?

— Без верхней одежды, говорю?

Я могу ему сейчас соврать. Могу сказать, что угодно, но говорю правду.

— Нет, в футболке.

— Снимай.

Я снова могу обмануть его. Могу возмутиться или отказаться, но опять не делаю этого.

— Подожди… — на каком-то автоматизме запихиваю трубку в прощелину между джинсами и сарафанами на полке и, стаскивая длинную, до колен футболку через голову, отбрасываю её на кресло рядом. Кажется, раздеваться по первому его требованию входит у меня в привычку — не знаю ещё, хорошая она или плохая.

— Я здесь, — возвращаю трубку к уху, прижимаю ее плечом, только сейчас понимая, что стою перед зеркалом, говоря с ним, в одном белье. Все почти как раньше, как было в его студии, но тогда я не смотрела в глаза своему в отражению. Это почему-то безумно смущает.

Одно дело просто творить какие-то глупости, и совсем другое — смотреть при этом себе в глаза.

— Так, Джулия Робертс… Хотя, нахер Джулию. Мне ты нужна, Женьк.

Я шумно сглатываю, глядя, как красные пятна проступают на груди, поднимаясь вверх к шее — от одних только его слов. И мне самой становится неудобно из-за такой реакции. Хорошо, что он этого не видит.

А если бы мог?

Эта мысль заставляет меня залиться краской до самых корней волос и я еще сильнее прижимаю трубку к уху, как будто она — единственное, что удерживает меня на границе какой-то огромной и манящей пропасти.

И в то же время — кто их прочертил для нас, эти границы? Может, то что сейчас межу нами происходит — самое нормальное в мире. А я просто трусиха, которая давно хочет перешагнуть эту надуманную черту и не решается.

— Короче… Слушай сюда, мы всё переигрываем. Никаких клиентов, проституток, мне такое не надо. Давай будем просто мы с тобой. Вот как есть. Только это у нас первое знакомство типа.

— Что, всё по-новой? — вспоминая события трёхмесячной давности, я понимаю, что до этого у меня была совсем другая жизнь.

— Не совсем всё. Ты это… не отвлекайся. Лучше представь — я реально тебя не знаю, и ты меня тоже.

— Не могу я такого представить.

— Можешь! Давай, Женьк, отпусти мозги, отправь их в отпуск там… погулять. Не думай! Ясно?

— Ясно, — я и так почти о чем не думаю. Только слушаю и слушаюсь его.

— Короче… Представь, что ты стоишь перед этими своими понтовыми зеркалами, всё как тебе нравится. А я — за твоей спиной. Смотрю на тебя, вижу, что ты охуительная. Но это внешка, да? А вот какая ты внутри? Расскажи. Только без вранья давай. Ты почти голая, Женьк. В таком виде врать очень палевно. Я всё по тебе пойму, если надумаешь схалтурить.

Я не знаю, как он это делает, но я чувствую это. Чувствую всё, что он говорит — его присутствие за спиной, его руки на своих плечах — и продолжаю стоять перед зеркалом, не прикрытая ничем, с лихорадочно горящим лицом и какой-то тягучей ломотой, разливающейся по телу, глядя в глаза своему отражению.

— Жень? Я слушаю, — снова цепляет меня его голос, очень осторожно. Как будто он сам боится, что я тормозну, откажусь, как в прошлый раз, прерву разговор, который стал таким опасно-щекочущим, что даже страшно думать, чем это может закончиться.

Не думать. Просто не думать, как он сказал. Нужно просто чувствовать и говорить. А ведь… Я никогда раньше не делала этого. В своём желании узнать других я не чувствовала, не заглядывала в себя слишком глубоко, отгородившись защитной маской наблюдателя.

И поэтому говорю, как есть:

— Я… не знаю.

— Чего не знаешь?

— Не знаю, какая я.

— В смысле? — теперь уже Ромка не понимает, о чем я говорю.

— Не знаю, что о себе сказать. Мне всегда были интересны другие. А своё «Я» — нет. Потому что «Я» — последняя буква в алфавите, — это признание, как и вызубренная фраза из прошлого вырывается у меня легко, почти бездумно.

Зеркало продолжает гипнотизировать меня, снимая блоки на любую откровенность. Ромка правильно сказал — тяжело врать себе, когда стоишь перед зеркалом… вот так. Это не только внешняя обнаженка, это что-то более глубокое и немного пугающее.

Не зря же говорят — не смотрите долго в своё отражение, оно украдет вашу душу.

— Опа. Приехали… — кажется, он ожидал чего-угодно, но только не этого.

Да что там он. Я и сама такого не ожидала. Что на месте моего «Я», если снять с него всю шелуху из «хорошая ученица, студентка дочь, будущий специалист» окажется слепое пятно. Сапожник без сапог, вот кто я. Человек, пытающийся узнать людскую природу без малейших понятий о себе.

— Давай тогда я скажу, — снова прерывает сумбурный поток моих полумыслей-полуощущений Ромка. — Чтоб ты точно знала, Женьк. Чтоб не сомневалась, какая ты.

— А ты знаешь это?

— Да, — вот бы мне такую уверенность в голосе и суждениях. — Слушай сюда, короче. Ты… странная. Немного. Но это прикольно. Любишь заморочиться на фигне, иногда очень сильно.

— Это правда, — легко соглашаюсь с ним, чувствуя, как на месте пустоты начинает возникать… что-то. Или кто-то. И мне интересно его узнавать, ведь этот кто-то, оказывается, я.

— Видишь, уже лучше. А ещё с тобой офигеть как интересно. Ты умная, Женьк. Ты до пиздецов умная! Только это… голове своей отдохнуть давай хоть иногда, ладно?

— Хорошо, — не могу не улыбнуться в ответ на это.

— Ты серьезная. Ты уже прямо как взрослая — можешь навалить на себя какие-то обязанности, какие-то дела и тащить их дальше с выпученными глазами. А нафига, спрашивается? Кто тебя заставляет?