Манящая тайна - Сара Маклейн

Она снова вздохнула, пытаясь справиться с чувствами, охватывавшими ее всякий раз, стоило лишь подумать о нем.

— В общем, ты все поняла, да?

Лидия кивнула, опустила Лаванду на ступеньки и шагнула к Маре. Взяв ее за руки, сказала:

— Послушай, но ведь ты не обязана это делать. Мы и так сможем справиться.

Сдерживая слезы, Мара ответила:

— Нет, я сделаю то, что должна сделать. Ради тебя. Ради мальчиков.

И она снова вспомнила о том, что сегодня ночью сдержит свое обещание. Сдержит слово, которое дала Темплу. Да, сегодня все закончится.

Лидия не стала спорить.

— Красивое платье, — заметила она.

— Я себя чувствую в нем женщиной на продажу, — отозвалась Мара.

— Ничего подобного!

И Лидия была права. Да, вырез оказался низкий, но мадам Эбер как-то умудрилась выполнить требование Темпла, не заставив Мару выглядеть неприлично. Но та ни за что не хотела признавать, что платье просто ошеломительное.

— Ты в нем выглядишь принцессой, — добавила подруга.

— Ничего подобного! — воскликнула Мара, в свою очередь.

Лидия усмехнулась.

— Значит — герцогиней. — Мара поморщилась, но подруга продолжала болтать, снова взяв на руки топтавшуюся у ее ног Лаванду. — О, только представь себе: ты замужем за его отцом!

— Не хочу! — отрезала Мара.

— Да-да, ты — его мачеха!

Мара зажмурилась.

— Не говори такого!

— Представь себе эту жизнь — жизнь, заполненную непристойными мыслями о собственном пасынке.

— Помолчи, Лидия! — закричала Мара, в глубине души благодарная подруге за то, что отвлекала от ненужных мыслей.

— Вздор, — заявила Лидия. — Почему непристойными? Ведь он старше тебя.

— Но это не значит…

— Еще как значит! Ты только посмотри на него. Он же огромный!.. И красивый, как грех. Ты можешь откровенно сказать мне, что тебя ни разу не посещали непристойные мысли?

— Не посещали.

— Не лги!

Конечно, она лгала. И она не только непристойно думала о нем — даже вела себя с ним непристойно. Даже хуже того. Она любила его.

Ох, до чего же неудачный поворот событий.

И тут появился предмет ее грез, избавивший Мару от дальнейших расспросов подруги.

Сердце ее подскочило к горлу, когда она увидела его в превосходно сшитых черных брюках, в жилете и в сюртуке. И с рукой на перевязи — тоже черной. Святые небеса!.. До чего же у него широченные плечи! Черный цвет нарушался лишь строгой белизной рубашки и галстука, накрахмаленного и повязанного так, словно этим занимался самый лучший камердинер Лондона.

Мара не представляла рядом с ним камердинера. Темпл не из тех, кому требовалась чья-то помощь. Не говоря уж о таком пустяке, как безупречно повязанный галстук. А галстук его и впрямь был повязан безукоризненно.

— О, ваша светлость… — Лидия широко улыбнулась. — А мы как раз говорили о вас.

Он слегка склонил голову.

— Вот как? И что же вы обо мне говорили? — Темпл низко склонился над рукой Лидии, не заметив, как лукаво блестели ее глаза.

Мара же гневно сверкала на подругу взглядом и мечтала только об одном — чтобы та не произнесла больше ни слова.

— Мы говорили о том, что судьба — искусный кукловод, — ответила Лидия.

Темпл погладил пушистую мордочку Лаванды, и свинка — бессовестная предательница! — восторженно хрюкнула.

Посмотрев на Мару, герцог заметил:

— Что ж, судьба и в самом деле искусный кукловод. — Он окинул ее взглядом, от которого Мару бросило сначала в жар, потом в холод.

Она нервно сжала у шеи горностаевую оторочку, чувствуя себя так, будто он видел сквозь ткань. Рука, сжимавшая мех, привлекла его внимание. Он какое-то время рассматривал ее, потом спросил:

— Вы готовы?

— Как будто это вообще возможно, — негромко отозвалась Мара, но герцог уже шел к двери. Ему наверняка не терпелось погубить ее. Наверняка он устал от нее. Наверняка устал от той жизни, которую ему пришлось вести из-за нее.

Мара шла следом за ним, четко осознавая, что вскоре все для нее изменится. Она больше не сможет убегать от прошлого. Придется признаться во всем, и тогда она потеряет то, ради чего столько трудилась. Потеряет из-за него.

Тут Лидия остановила ее, крепко обняла и прошептала на ухо:

— Не теряй мужества!

Сглотнув комок в горле, Мара молча кивнула, взяла на руки Лаванду, погладила ее и чмокнула в макушку. А затем передала новой хозяйке «Дома Макинтайр».

Уже в карете, оглядываясь на герцога, она старалась не замечать, как вздымалась и опускалась его широкая грудь под белоснежной рубашкой и мягким шерстяным сюртуком. И старалась не замечать его запаха — запаха гвоздики и чабреца.

Мара старалась вообще не замечать его до тех пор, пока он не наклонился к ней в темноте кареты и мрачным голосом не произнес:

— У меня есть для вас подарок.

«Если посмотреть только на подарок, но не взглянуть на Темпла, это будет невежливо», — решила она.

И разумеется, он тут же протянул ей длинную узкую коробку. Мара узнала ее моментально — белую, с позолоченным рельефным клеймом мадам Эбер. Она в замешательстве пробормотала:

— Я уже надела все, что вы мне заказали. Даже больше.

Слова вырвались раньше, чем она успела прикусить язык. Раньше, чем успела сообразить: не следовало напоминать ему о том, что ее одежда принадлежала ему. Эту одежду он выбрал для нее, когда она, полуголая, стояла перед ним в той тускло освещенной комнате.

Темпл мог бы воспользоваться ее оговоркой, чтобы заговорить на эту тему. Чтобы заставить ее признать, что весь ее нынешний наряд принадлежал ему. Но он этого не сделал, просто откинулся на спинку сиденья и сказал:

— Нет, не все.

Мара открыла коробку, подняла тонкую, как паутина, бумагу и увидела пару великолепных атласных перчаток, идеально подходивших к ее платью, с ошеломительной вышивкой и крохотными пуговками по внутренней стороне. Она так осторожно вынула их из коробки, словно они могли рассыпаться в ее руках.

— Вы никогда не носите перчаток, — сказал Темпл. — Я подумал, что вам они могут пригодиться.

Да, только это были не повседневные перчатки. Это были перчатки на одну ночь, для единственного наряда. Для единственного мужчины.

Мара натянула одну перчатку и только тут сообразила, что не сможет застегнуть их одной рукой. Но прежде чем она успела хоть что-то сказать, Темпл снова подался вперед и вытащил крючок для застегивания пуговиц, причем вытащил с таким видом, будто для мужчины — самое обычное дело носить в кармане такую вещь. Нависая над Марой в темноте, в замкнутом пространстве кареты, он отогнул рукав ее плаща и приступил к делу, крепко удерживая ее ладонь больной рукой и застегивая бесчисленное множество крохотных зеленых пуговок здоровой рукой.