Ида Верде, которой нет - Марина Друбецкая

Ида продолжала молча глядеть на него, повернувшись вполоборота. Ее отросшие волосы полностью закрывали плечи и неуловимо меняли облик. Она казалась моложе — кудрявая фарфоровая кукла. На мгновение Лозинскому почудилось, что перед ним — не Ида, а отражение Зизи. Еще один зеркальный выкрутас в череде зеркальных выкрутасов, сводящих его с ума.

Он сделал два неверных шага вперед, и картинка изменилась. Теперь это снова была Ида — холодная надменная Ида.

Он остановился. А что, если подойти еще ближе, Ида опять исчезнет, и вместо нее появится кто-то третий? А что, если отражения Иды будут множиться до бесконечности? Надо прекратить это безумие!

Он откашлялся.

— Прости… Прости, милая… — хрипло пробормотал он и замолчал, не зная, имеет ли право называть ее милой. Она не отвечала. — Это просто глупость… ошибка… Ожогин велел продолжать, и я… я не знал, как быть… ты же знаешь — сроки… и неустойка… очень большая неустойка… я не мог тебя вызвать… твое лечение… я так за тебя волновался… поэтому так и… и получилось… пришлось ее взять… я не хотел, правда… — все бормотал и бормотал он, придумывая себе оправдания.

— Ты мог бы мне телеграфировать, — холодно сказала Ида.

«Она не знает!» — с облегчением подумал Лекс.

— О таких вещах порядочные люди предупреждают, — продолжала Ида. — Ты, мой милый, не только себя чуть было не выставил дураком, но и мне мог испортить карьеру. Ты что, всерьез думал оставить в титрах мое имя? Тебе все равно, кто на экране — Ида Верде или чучело? У тебя глаз нет? Хорош режиссер! — Она уже всерьез насмехалась над ним, и он почувствовал, как загорелись его уши.

— Прости… прости… я больше никогда… не буду…

— Еще бы! Ладно, не бубни, не Закон Божий отвечаешь!

Она царственным жестом протянула ему руку.

Он схватил ее холодные пальцы и прижался к ним губами. Да, это была она — настоящая Ида. Ее запах, ее тонкокостная слабая рука, ее идеально гладкая бледная кожа с легким светлым пушком. Как он мог спутать ее с дешевой девкой! Казенная мятая постель в съемном номере… больница, операция, разрезанный рот, перекроенный нос… Идины платья на чужом теле с чужим запахом… Помрачение! Помрачение! Помрачение!

Он задохнулся.

И уже целовал ее пальцы, запястье, нежную ямку у локтя, сдвинул плед и сквозь тонкую шерсть свитера искал губами плечи и грудь.

Именно так какой-нибудь грек покрывал поцелуями полюбившуюся статую с разрисованным лицом и губами, уголки которых скульптор слегка загнул вверх, чтобы создать на мраморном лике легкую улыбку. Скульптура…

«Разве в Иде была когда-нибудь та телесная отзывчивость, тот трепет кожи, встречное обмирание, которыми поглотила его Зизи? И разве важно, похожа Зизи на Иду или нет?» — вдруг пронеслось у него в голове.

— Да от тебя, милый, несет перегаром, как от извозчика. Что за гадкий коньяк ты пил ночью? — сильным движением Ида отодвинула мужа и запахнулась пледом.

— Прости! Коньяк был вполне армянский. Я стосковался. Пойдем в дом, здесь тебе холодно. — Лозинский чувствовал, что должен настоять на своем, что они должны соединиться, и там, в другой реальности, пусть у каждого своей, но где сладость и отрешение, и левитация страсти, все простится. И когда они упадут обратно на шелковые простыни, все будет легче, проще, понятнее.

Ида кивнула, и, приобнявшись, коснувшись губами друг друга, они пошли в спальню.

— Только отвернись, душа моя, — смотри в окошко! Не очень-то получается млеть в таком трактирном угаре. — Ида решительным жестом отвернула его лицо от себя и легла на бок, приняв несколько дежурную позу.

— А ты не сверни мне шею, — принужденно хохотнул Лекс, провел рукой по ложбинке ее позвоночника, задрал свитер и дернул, развязывая, пояс ее пижамных фланелевых штанишек — на ней не было белья.

Бросить на лопатки, как Зизи? Принудить? Притянуть к себе кудрявую голову и смотреть сверху вниз на любовные старания, то подгоняя ее, то благодаря?

Он отдернул руку.

Однако не получается вести себя с Идой так, как с Зизи. Здесь приняты другие манеры — галантная игра, нежные скольжения губ, изгибы тела, балетные па, которые теперь несколько скучны. Но ничего: требуется разгон и… ведь сколько лет получалось…

Он чуть опять не хохотнул: во-первых, почувствовал, что снова пьянеет, во-вторых, его собственные с Идой пассы вдруг привиделись ему ажитацией дурного пошиба синематографа пятнадцатилетней давности: фальшивые любовники заламывают руки в картонном павильоне, который вот-вот на них рухнет.

Да-с, дурной вариант утреннего похмелья — кажется, коньячные пары активизировались. Но надо продолжать.

«Как сказать ему?» — думала Ида.

Ничего ведь не получается. Ни-че-го! Будто на ней панцирь, сквозь который невозможно ничего почувствовать — лишь робкие постукивания по поверхности. Целует, гладит… Ах, господи, зачем так сильно жмет, будто ее тело — боксерская груша или воздушная подушка! Совершенно бессмысленно — ничто в ней теперь не отзывается на его прикосновения: какой-то сплошной спортсменский массаж. Да еще и пыхтит! Интересно, ее тело протестует из-за Рунича? Или из-за ее злости по поводу демарша с дублершей?

Вдруг всплыл захламленный руничевский кабинет в альпийской деревне, заброшенный сад — и по Идиному телу пробежали мурашки, как только она вспомнила его изучающий взгляд, скользящий по ее обнаженному телу. Шуршат дрова в камине, цветы под снегом за оконным стеклом, и Рунич смотрит, смотрит, пока она со смущенным смехом сама не приникает к нему. И что теперь делать с той, альпийской, негой? И будет ли ей дано еще нечто подобное? С кем?

— Мы оба устали, тебе не кажется? — спросила она наконец мужа.

Лозинский, скрывая облегчение, кивнул в ответ и несколько театральным жестом схватился за голову: трещит, ломит — адовы муки, в которых — да! да! да! — сам виноват.

Он к тому же был несколько озадачен: мрамор божественной Верде воздействовал теперь на его мужское естество как лед. Скорее уставший муж, нежели герой-любовник. Лучше бы чашку горячего кофе и безотлагательно — обжигающий душ с пряным травяным шампунем, чтобы прийти в себя после дурной ночи в гостинице.

Потом они долго пили кофе на террасе, перебрасываясь короткими деловыми фразами и глядели друг мимо друга. Обоим было неловко, и оба были рады, что притворство прошло незамеченным. Они заблудились в слишком хрупкой области ощущений и объяснений. Каждый находился сейчас между прошлым и будущим, в разреженном пространстве настоящего, где то и дело кружится голова. Надо ли будет притворяться дальше? Или тела вспомнят все сами и вернутся нежные игры, так забавлявшие обоих? Собственно, никто раньше не считал их играми…

Лозинский подливал Иде кофе, намазывал хлеб маслом и джемом с подобострастной заботливостью, с какой и в лучшие их минуты никогда не ухаживал за ней. Расспрашивал про Альпы, шутил по поводу матримониальной горячки доктора Ломона.