Золотая химера Борджа - Жюльетта Бенцони

— Это я кого-то похитил?! И кого же?

— Иностранного аристократа, князя Морозини из Венеции. Его имя вам знакомо?

— Друга полковника Карлова? — проревел Разинский и, мгновенно успокоившись, сел. — Задавайте вопросы.

— Вопрос один: где вы были 3 декабря между половиной седьмого вечера и десятью часами?

— На улице Дарю. Репетировал. Я пою там в церковном хоре.

И в подтверждение своего таланта великан пропел несколько нот, глядя, как задрожали подвески на люстре.

— А где находилось ваше такси?

— Стояло перед дверью.

— У вас могли его одолжить?

— Нет! Не могли! Дурные шутники прокололи мне шину на запасном колесе и на левом заднем. Пока я пел, мне меняли шины.

— Благодарю вас. Не буду вас больше утруждать. Мы проверим ваши показания.

— Проверяйте, проверяйте! Увидите! Но скажите мне, пожалуйста… Этого самого Морозини, значит, украли 3 декабря… И где же?

— На пути от улицы Альфреда де Виньи до Лионского вокзала. Скорее всего, неподалеку от его дома. Он ехал на такси, автомобиль марки «G7» с вашим номером.

— С моим номером? Кто же это посмел? Ну, погоди, отыщу я этого мерзавца! — пригрозил Федор своим рокочущим басом. — И что шофер? Похож на меня?

— Нет, совсем не похож. Очень может быть, что шофер италянец.

— Итальянец? Тогда, клянусь святым Владимиром, вам нечего у меня делать!

— А номер? Вы могли одолжить ваш номер.

— Мужику итальянцу? Да никогда в жизни! Ну, если я его встречу, сразу отволоку… Скажите, куда?

Соважоль протянул Разинскому визитную карточку и отправился проверять полученные от него сведения. Он не сомневался, что русский сказал правду. А если к тому же он еще и друг Карлова, о котором инспектор уже был наслышан от своего патрона, то, вероятнее всего, они получат добровольного и заинтересованного помощника.

О своем визите к Разинскому Соважолю нужно было доложить еще и Ланглуа. Комиссар не был его непосредственным начальником, им был главный инспектор Дюрталь. Но дело, которое уже называли «делом Морозини», вел сам господин главный полицейский и привлек к нему двух самых лучших своих служащих: главного инспектора Эмиля Дюрталя и недавно поступившего в их департамент инспектора Жильбера Соважоля. До чего же они были не похожи друг на друга, эти два лучших следователя! Глядя на Дюрталя, человека уже пожилого, массивного, с холодными светлыми глазами и неспешными, словно бы замедленными, движениями, казалось, что и думает он так же медленно и неуклюже. Но каким же ошибочным было это мнение!

Зато юный маленький Соважоль был воплощением живости, импульсивности и непосредственности — настоящий чертенок. Они и воздействовали на людей по-разному: один возбуждал невольную дрожь, другой своей юностью и веселостью — невольную симпатию.

В этот вечер они оба побывали в кабинете Ланглуа. Молодой пришел первым и доложил о Разинском:

— Если номер автомобиля был точно таким же, как у такси Разинского, то этого не скажешь о шофере. Разинский настоящий русский, и как его ни гримируй, итальянца из него не сделаешь. К тому же он дружит с неким Карловым, который теперь удалился от дел и не крутит баранку, но вы, без сомнения, его знаете.

— Да, знаю. Очень непростой человек, но честен безукоризненно. Он хорошо знает Морозини и однажды спас ему жизнь. Сейчас он держит гараж в Версале. Однако вернемся к нашему делу, задача та же: во что бы то ни стало разыскать автомобиль «G7». Если такой автомобиль не был украден…

— Ни один не был украден, господин главный полицейский.

— Значит, речь идет о сообщнике, который подменил номер, или об одном из шоферов этой компании, которому хорошо оплатили эту услугу. Отыскать его, конечно, нелегко, и будьте крайне осторожны и осмотрительны. С особым вниманием отнеситесь к шоферам, работающим ночью. Вовсе не все ставят свои машины ночью в гараж. А-а, вот и вы, Дюрталь! — обратился Ланглуа к только что вошедшему коллеге. — В ближайшее время вы займетесь у меня туризмом. Я все для вас приготовил. А вы, Соважоль, можете идти.

Молодой человек не мог скрыть огорчения. Он хотел бы узнать побольше обо всем, но когда главный начальник говорил таким тоном, оставалось только повиноваться. Соважоль повернулся и вышел.

— Вот, смотрите, — произнес Ланглуа, вытаскивая из ящика папку и доставая из нее билет. — Вы уезжаете сегодня вечером в Бриг на Орьент-экспрессе.

— Однако! — произнес инспектор с тенью улыбки. — С каких это пор мы ездим первым классом?

— Этот случай во всех смыслах исключительный. К тому же вы доедете только до Брига, городка, который приобретает все большую значимость в нашем деле. Вот вам швейцарские франки и разрешение от федеральной полиции вести розыски на их территории. Возьмите еще фотографию Морозини, я достал просто чудесную, ни в какое сравнение не идет с газетными. А главное, вот это!

Главный полицейский протянул коллеге портрет Полины. Тот присвистнул.

— Черт побери! Красивая женщина! Такая не могла не обратить на себя внимание! Если только художник не…

— Это художница, и она ее ненавидит. Но превосходно выполнила свою работу, взяв на себя труд изобразить не только лицо, но и фигуру, передав общее и очень живое впечатление. А это очень важно, такую красавицу действительно не могли не заметить в захолустном городишке, где уже разъехались все отдыхающие. Что касается поезда, то именно на нем уезжал в последний раз Морозини. Обслуживающий персонал тот же. Возможно, вы узнаете что-то важное, показав фотографию.

— Похоже, Морозини ездит на этом экспрессе чаще, чем парижанин на метро. Его там должны прекрасно знать. Давайте фотографию!

— Может случиться, что начальник поезда и проводник недавно поступили на работу. Меня это очень огорчит, но будем работать с тем, что есть. Фотография, как вы понимаете, сейчас главное. Я-то убежден, что Морозини не садился в поезд. Он и до вокзала не доехал…

— Поэтому вы и послали на розыски Соважоля? Могли бы мне и раньше все сказать!

— Не сердитесь. Мне показалось, будет лучше, если вы начнете розыск без предварительных установок. Потом я изменил свое мнение. Собирайтесь в дорогу, старина! Доброго вам пути!

Оставшись один, Ланглуа откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, ощутив внезапно глубокую усталость. Ему решительно не нравилось это скверное дело, он был искренне расположен к Альдо и его близким. Жизнерадостный тандем Морозини — Видаль-Пеликорн попортил ему немало крови, но при одной только мысли, что Альдо никогда больше не появится на его горизонте, ему становилось совсем скверно. С ним уйдет и частица его собственной жизни. Ланглуа удивляло и другое: почему вдруг египтологу стала так безразлична судьба его друга. Брызжущие ядом статейки желтой прессы наверняка добрались и до Лондона. Неужели он так увлечен певицей, что проглотил их, как яйца всмятку? Разумеется, ни секунды нельзя было сомневаться в том, что Морозини способен бросить жену, детей, свое любимое дело ради того, чтобы в глухой безвестности жить с другой женщиной. Не жизнь, а карикатура. Но вот жена Морозини, судя по тому, что ему сказали, поверила этой дурацкой сказке. И это Ланглуа тоже трудно было принять. Он еще не забыл истории с жемчужиной Наполеона, помнил, как Лиза, спасая мужа, бросилась в волчью пасть. Правда, он не забыл и того, что потом они долгие месяцы не виделись, потому что в историю вмешалась другая соблазнительная женщина…