Узник в маске - Жюльетта Бенцони

Воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием умирающего.

— Не знаю, поверите ли вы мне, — заговорил он, отдышавшись, — но я все равно скажу, что своим признанием вы принесли мне счастье. Теперь я должен объяснить, зачем вас позвал. Во-первых, чтобы попросить у вас прощения, возможно, вы хотя бы немного надо мной сжалитесь, поверив в мои угрызения совести. А во-вторых, я бы просил вас не спускать глаз с Франсуа. Он станет адмиралом Франции, и его многочисленные враги примутся его клевать, терзать…

— Как же я могу выполнить ваше второе пожелание?

Он бороздит моря в сотнях лье от меня, подвергается всем возможным опасностям, какие только таят стихия и люди…

— Перед смертью человеку дано прозреть будущее. Великая любовь обладает неисчерпаемой силой. Я чувствую, что рано или поздно ему потребуется ваша поддержка.

— Так вы обещаете?

Не в силах сдержать захлестнувшие ее чувства, Сильви опустилась перед его кроватью на колени.

— Клянусь, монсеньер. Я сделаю для него все, что будет в моих силах.

— Вы меня прощаете?

— От всего сердца.

Сильви, сотрясаемая рыданиями, почувствовала у себя на лбу пальцы Сезара, медленно выводившие контур креста.

— Да благословит вас бог, как благословляю вас я! Если ему будет угодно внять молитве старого грешника, я помолюсь за вас обоих…

Вопреки ожиданиям многих, Людовик XIV выказал искреннее огорчение по случаю смерти своего противоречивого дяди, в котором безумная отвага сочеталась с расчетом, разнузданность — с глубоким христианским смирением, раскаянием, щедростью и состраданием к несчастным, унаследованными его сыном Франсуа. К дяде король обращался, кстати, «мой кузен». К тому же смерть прибрала в его лице последнего из сыновей Генриха IV. К большому удивлению многих придворных, король повелел, чтобы Сезара хоронили по чину принца крови. У гроба с покойным стоял почетный караул. Герцогиня, разрываясь между гордостью и горем, молилась рядом. Сильви тоже подошла преклонить колена и помолиться вместе с Персевалем, Жаннетой и даже Корантеном, прибывшим из Фонсома, чтобы в последний раз поклониться человеку, которому некогда служил. Благодаря приезду Корантена Сильви узнала, что юный Набо, проживающий в ее пикардийском замке, постепенно обретает вкус к жизни, приобщаясь к искусству садоводства, Корантен не мог нарадоваться на этого ловкого и неизменно улыбающегося помощника.

Потом Сильви, Жаннета и Персеваль уехали в Ван-дом, где должны были состояться похороны. Там их ждали только старший сын Сезара Луи де Меркер, ставший после смерти отца герцогом Вандомским, и двое сыновей Луи — одиннадцатилетний Луи-Жозеф и десятилетний Филипп, ибо Бофор вместе со своей эскадрой по-прежнему воевал близ африканских берегов.

После торжественного водворения гроба Сезара в фамильный склеп Сильви прочувственно простилась с женщиной, заменившей ей мать, — Франсуазой Вандомской. Последняя изъявила желание навсегда остаться рядом с человеком, которого она любила, который подарил ей таких чудесных детей и при всей своей непутевости неизменно относился к ней с нежным восхищением. Она высказала намерение поселиться в Галгофском монастыре, где заранее заказала себе особую келью, чтобы жить в ней в монашеском облачении и смирении…

Наконец, прежде чем выехать в Париж, Сильви сочла необходимым совершить последнее паломничество, добраться наконец до верхушки башни в Пуатье, на которую она так часто взирала, плача от ярости, когда слабые ножки четырехлетней девочки не позволяли ей туда заползти. Тогда она дала себе клятву, что когда-нибудь покорит заветную вершину…

И вот теперь клятва была исполнена. Ежась на злом ноябрьском ветру, она долго любовалась городом и окружающими ландшафтами, простершимися у ее ног, зная, что никогда сюда не вернется. Ведь сюда ее ничего больше не влекло, она превратилась в герцогиню, ровню Франсуа, а башня была теперь покорена раз и навсегда… И все же она не ощущала счастья. Ведь вместе с герцогом Сезаром она похоронила собственное детство, а вскоре наступит пора сказать «прощай» королеве-матери, а вместе с ней и своей чересчур короткой юности, которую она не возражала бы продлить…

Анне Австрийской тоже оставалось прожить считанные дни, и смерть все больше виделась желанным избавлением от мук. Лежа в шелковой постели, под синим бархатом с золотым шитьем, под пучками синих перьев и белыми султанами, украшающими опоры балдахина, она страдала от болей, которые уже не мог ослабить даже опиум, с помощью которого врачи пытались скрасить ее последние часы. К вящему унынию этой ухоженной красавицы, всегда славившейся тончайшим вкусом и изяществом, ее заживо гниющая грудь издавала нестерпимое зловоние, которое приближенные напрасно пытались разогнать, обмахивая несчастную кожаными испанскими веерами, спрыснутыми духами…

Этой пытке было суждено длиться до января. Однажды утром, поднеся к глазам прекрасную некогда руку, умирающая пробормотала:

— Вот и рука опухла… Пора уходить.

Время ухода действительно настало. Начался неспешный церемониал, сопровождающий королей до их последнего часа. Первым делом духовник выслушал пространную, подробнейшую исповедь.

Выходя утром из. кареты, доставившей ее к воротам Лувра, госпожа де Фонсом увидела вдову маршала Шомбера, которая тоже покинула карету, забрызганную грязью вперемешку со снегом. Сильви бросилась к ней и радостно воскликнула:

— Как вам удалось так быстро приехать, Мария? — Она заключила подругу в объятия. — На заре я послала в Нантей курьера с письмом, предлагающим поторопиться, если вам хочется застать королеву живой…

— Мадемуазель де Скюдери, часто пишущая письма, еще вчера дала мне знать, что ее величество при смерти. Ей свойственно преувеличивать, но на сей раз письмо вызвало у меня доверие, и я выехала еще ночью.

— Я так счастлива, моя милая! Естественно, вы останетесь у меня. Отошлите свой экипаж, пускай кони отъедятся и отогреются, нам хватит моей кареты.

Держась за руки, женщины пересекли широкий двор, побелевший за ночь от снега. На Большой лестнице они нагнали пожилого господина. Он поднимался по ступенькам, опираясь на палку; многие из тех, кто направлялся одновременно с ним к королеве-матери, почтительно приветствовали его. Мария, в девичестве Отфор, сразу его узнала и остановила.

— Ла Порт? Вот нежданная радость! А ведь говорили, что вы поклялись не покидать Сомюр…

Отяжелевшее лицо, утомленное долгими годами ревностной службы на роли первого слуги в покоях сначала у Анны Австрийской, потом у молодого Людовика XIV, осветилось радостью.

— Госпожа де Шомбер! Госпожа де Фонсом! Счастлив встрече с вами. Я так надеялся увидеться здесь с вами, хоть случай и печальный! Не стану спрашивать о вашем здоровье, вы так и остались молоденькими, какими я вас запомнил.

— Нет, все-таки мы немного повзрослели, — возразила Сильви. — А причину вашего появления угадать нетрудно, вы хотите взглянуть на нее в последний раз…