Венецианский бархат - Мишель Ловрик

– Понятно, – бормотала я себе под нос, – значит, его никто пока и в глаза не видел.

Но в тот же день на Риальто побывал мальчик-посыльный француза, и этот маленький пройдоха поведал тамошним торговцам о новых буквах, прекрасных, как драгоценные камни. Люди столпились вокруг, чтобы послушать его басни, и мальчишка, у которого, очевидно, язычок подвешен, как надо, заставил их буквально есть у него из рук, собрав вокруг себя целую толпу. Он заявил им, что его хозяин сумел покорить сердца вельмож, и после этих его слов толпа взвыла от удовольствия, второсортного, надо признать, несмотря на весь их снобизм.

Мальчишка хвастался тем, каких титанических усилий стоит его хозяину изготовить каждую букву и оттиск на странице, как он изо всех сил старается, чтобы все было безупречно.

Услышав эти известия, я вздохнула с облегчением.

Потому что это не может длиться вечно, и Жансон неизбежно начнет опаздывать со всякими новинками. Понимаете, нам, жителям этого города, новые диковинки требуются каждый день – плохие или хорошие, неважно, главное, чтобы они были новыми. Ну, хорошо, этот Жансон изобрел новый шрифт. На это у него ушло несколько лет. И для следующего ему потребуется столько же.

Например, сегодня все те, кто еще вчера, раскрыв рот, слушал байки его посыльного, уже забыли о Жансоне. Все только и говорят, что о красной курице с острова Сан-Эразмо.

Эта курица, как клятвенно уверяет ее владелица, на протяжении двух лет была ее лучшей несушкой. Но вдруг в прошлом году она превратилась в петуха! Сначала она перестала кудахтать и начала кукарекать, а потом на голове у нее вырос гребешок. И она принялась расхаживать по двору с важным видом, словно король. Настоящий петух был уже стар и драться не пожелал. Но в следующем году, то есть в нынешнем, во дворе появился новый храбрый петух. И гребешок у курицы моментально отпал, и она снесла столько же яиц, сколько и раньше. Владелица, толстая старая дева с острова, привезла ее на рынок в корзине с яйцами. На макушке у курицы все еще виднелись остатки гребешка, пробивающиеся сквозь перья. Толпа, собравшаяся вокруг курицы, была куда больше той, что вчера слушала россказни мальчишки о Жансоне.

Когда я увидела это, сердце мое перестало таранить грудную клетку и забилось ровнее, хотя и по-прежнему быстро. «Все будет хорошо, – сказала я себе. – Мой муж победит; у него-то новинки появляются каждый день».

А потом добавила: «У моего мужа есть этот Катулл, самая главная новинка, о какой можно только мечтать, потому что он – и новый, и старый одновременно, и он знает, хотя и не догадывается об этом, чем дышат наши сердца».

Впрочем, мы еще и сами не знаем, напечатаем ли его, но я думаю, что напечатаем. Напечатаем обязательно.

Возвращаясь домой с рынка, я вдруг заметила нечто очень и очень странное: свою невестку Паолу, совещавшуюся о чем-то с рыжеволосым мужчиной, явно чужаком. Она была настолько увлечена беседой, что не заметила меня, хотя я прошла так близко, что задела ее чудесную атласную юбку – без сомнения, подарок ее нового супруга, Иоганна ди Колонья.

«Ага! – сказала я себе. – Эта Паола избавляется от своих мужей так быстро, что следующий уже, наверное, стоит в очереди, пока она празднует медовый месяц с предыдущим».

И я задрала нос кверху и гордо прошествовала мимо, ничем не показав ей, что застигла ее на месте преступления.

Вчера вечером я с удовлетворением сообщила мужу за ужином:

– На Риальто только и говорят, что о красной курице из Сан-Эразмо. Они уже перестали обсуждать Жансона.

О Паоле и ее рыжеволосом мужчине я говорить не стала. Я не могла придумать, как рассказать ему об этом, чтобы не расстроить его, и потому промолчала. Лучше уж поговорить о снижении интереса к Жансону, а о ней постараться забыть вообще.

Облегчение, отразившееся на его лице, стало для меня достаточной наградой за то, что я шпионила и вынюхивала на вонючих улочках рынка. Но я намерена узнать больше и предпринять кое-что насчет Жансона. И я сделаю это сама.