Мой любимый враг - Рита Навьер

Я неслась домой, не разбирая дороги.

Сначала, после слов Филимоновой про Димину мать, я на несколько секунд впала в оцепенение. Она даже начала меня трясти и махать рукой перед лицом: «Ларионова! С тобой что?». А потом я резко подорвалась и выбежала из гардеробной, затем – и из школы. Она мне что-то крикнула вслед. Все, кто стоял на крыльце школы, расступились в удивлении. Но я мчалась со всех ног.

У самых ворот шпана раскатала полоску льда так, что он был как стекло. Они с разбегу по нему скользили как на коньках. Этот ледяной клочок посыпали мелким щебнем, и утром пройти еще можно было, но к обеду после толпы учеников ледяная полоса опять стеклянно блестела на солнце. Обычно после школы я обходила его медленно и очень осторожно. А тут и глазом моргнуть не успела, как с ходу растянулась и пребольно зашибла руку, на которую упала.

Сзади послышался хохот. Пацаны-семиклассники нашли это очень смешным, но они ладно, что с них взять. А вот Зеленцова…

– Ларионова – королева грации, – фыркнула она, проходя мимо меня под ручку с Лидкой Бусыгиной.

В другой раз я бы не удержалась, высказала бы ей всё, что думаю. Но сейчас не могла. Я и думать-то больше ни о чем не могла, кроме как о Диме.

Господи, какая же я дура, непроходимая, эгоистичная дура. Он же говорил мне, что его маме плохо было, и это серьезно! Говорил, что отвозил её в больницу! А я его не слушала, не хотела слушать!

Не знаю, почему я так спешила, почему неслась со всех ног, как будто от этого хоть что-то зависело. Наверное, я просто не могла идти спокойно, потому что изнутри меня буквально колотило и разрывало.

Я бежала и не замечала даже, что реву. Встречные люди останавливались и смотрели на меня, кто – с любопытством, кто – с сочувствием. Мне было плевать, на весь мир было плевать.

А в подъезде меня накрыла истерика… Я достала из сумки ключи, чтобы открыть дверь в квартиру, но руки так тряслись, что связка выпала и скатилась на ступеньку ниже. И как током прошило воспоминание – Димино лицо, когда я вернула ему браслет, бледное, окаменевшее в немом страдании. У меня и тогда от этого внезапно сжалось сердце. До невозможности захотелось в ту секунду обнять его – еле себя сдержала. Зачем?! Лучше бы сдержала следующий порыв, который накрыл меня, когда он отвернулся и начал спускаться, а я швырнула в него браслетом. Господи, как стыдно, как безумно стыдно… Этот стыд душил удавкой, и слезы не приносили ни малейшего облегчения. Меня трясло как в лихорадке, и я лишь с двадцатого раза, наверное, смогла попасть ключом в скважину. А дома взвыла в голос. Что я наделала? Что натворила?

Он же звонил мне. Наверняка, чтобы сказать про свою беду, а я ему написала такую гадкую смску! Он нуждался в поддержке, а я отвернулась от него. В самую страшную минуту в его жизни…

Я зажимала рот руками, не в силах слышать собственный плач.

Надо ему позвонить, надо позвонить Диме и попросить прощения! Пусть он и не захочет со мной больше разговаривать, пусть не простит. Как он может такое простить, если даже я не могу? Но пусть он хотя бы знает, что мне безумно-безумно жаль, что мне стыдно…

Чтобы хоть немного успокоиться, я выпила стакан воды, пролив почти половину. Руки до сих пор дрожали и не слушались. Потом набрала его номер…

Но Дима не ответил. Даже гудков не было. Вместо него механический голос сообщил, что абонент временно недоступен. Зачем-то я звонила ему раз за разом, хотя понимала ведь, что если он появится в сети, то придёт оповещение, но не могла остановиться. Просто потому что не знала, что ещё делать, а сидеть и ждать было невыносимо. Только к вечеру меня немного отпустило.

Но телефон Дима так и не включил. А ночью, когда уже легла спать, меня вдруг оглушило мыслью: а вдруг он теперь уедет? У него же отец живет в Питере. Вдруг отец заберет его с собой? Вдруг мы с ним больше никогда не увидимся?

И это меня окончательно раздавило. Всю ночь почти я ревела в подушку, захлебывалась слезами и, как будто он мог слышать, отчаянно шептала: «Дима, не уезжай, я не смогу без тебя…».