Сердце огненного острова - Николь Фосселер

Она забыла замыть свои панталоны, когда сдала их в стирку, и острые глаза прачки заметили засохшие следы на нижнем белье ученицы. Она посмотрела, кому принадлежал узел с бельем. Флортье Дреессен. Наставница девочек, просматривая свои записи, обнаружила, что та же самая Флортье Дреессен второй раз не брала у нее полоски ткани для своего пояса. Об этом сообщили тетке Кокки, и та приехала за ней. Когда она с каменным лицом тащила свою племянницу через школьный двор, Флортье повернула голову и посмотрела на окно кабинета ректора. На нем шевелилась кружевная гардина.

– Но больше всего, – причитал Джеймс, – больше всего меня огорчает, что я так ошибся в тебе. Я долго наблюдал за тобой и был уверен, что, несмотря на свой страстный темперамент, ты еще совершенно невинная девушка. – Он шумно выдохнул и покачал головой. – Какой я был глупец! Почему я не придавал значения тому, как ты смотрела на меня, как отвечала на мои поцелуи. Как прижималась ко мне! Невинные девушки так себя не ведут. – Он горько рассмеялся и скрестил на груди руки. – И я, глупец, считал тебя порядочной девушкой!

Флортье била дрожь. Согнувшись, она сидела на краешке кровати, и у нее зуб на зуб не попадал.

Нахмурив брови, он глядел на нее.

– Скажи, сколько у тебя было мужчин? Скольких ты допустила до себя? Или уже сбилась со счета?

Флортье недоверчиво взглянула на него и помотала головой.

– Н-нет, – выдавила она из себя. – Нн-и од-д-ного…

– Впрочем, теперь это не имеет значения, – язвительно заявил Джеймс. – Я должен радоваться, что этот Мерселиус вовремя открыл мне глаза. – Он тяжело дышал, словно ему с трудом давался каждый вдох. – Подумать только, что я едва не женился на тебе! На развратнице! И ты стала бы матерью моих детей.

Флортье вздрогнула, словно от удара плетью, и стиснула зубы, чтобы не вытошнить на пол содержимое своего желудка.

«Ей не нужен хлороформ. Нет, и это тоже не нужно. Она должна получить все сполна за свое распутство». Так сказала тетка Кокки, и ее острые ногти впились в запястья племянницы. Ноги Флортье были крепко привязаны. Вторая женщина стояла перед ней на коленях и копалась в ней металлическими инструментами, что-то вырывала из нее. Кровь, так много крови. Мышцы Флортье были напряжены так, что готовы были лопнуть. Она извивалась, брыкалась, но не могла даже пошевелиться, а ее черепная коробка раскалывалась от криков, которые никто не слышал. Ее рот был заткнут скомканным платком, чтобы другие жильцы дома не услыхали, что происходило в задней комнате их соседки.

Кровь, так много крови. Перед ее глазами плясали красные и черные пятна. Мама. Радужные, блестящие искры пульсирующей боли. Папа. Огонь, прожегший ее насквозь. Мама. Флортье слабо улыбнулась и протянула руки к матери, которая стояла рядом с ее кроватью. «Я иду, мама. Подожди меня. Я иду». Звучный голос что-то говорил ей, успокаивал; прохладные, сильные руки вливали ей в рот горькую жидкость, ощупывали ее тело, которое больше ей не принадлежало.

– …выживет… но детей уже никогда не будет…

Матрас заходил под ней ходуном и вызвал приступ дурноты, когда кто-то опустился на край кровати. Раздался змеиный голос тетки Кокки:

– Слыхала? Ну, и к лучшему, если такая дрянь, как ты, больше не сможет забеременеть. Сама виновата! – Дверь открылась, залив Флортье светом, потом опять захлопнулась за теткой.

Ребенок… Флортье так хотелось родить ребенка, заботиться о нем, чтобы он получил всю любовь, какую только она смогла бы ему дать – гораздо больше того, что получала сама Флортье. Ей так хотелось ребенка. Когда-нибудь.

Флортье тогда плакала, пока не кончились слезы.

Потом осталась лишь темнота. Мрачная, пугающая, со зловещими тенями, которые никто не видел. Только чувствовал.

– Ты должна была рассказать мне об этом, – прошептал Джеймс.

Флортье кивнула. Да, должна была. И один раз чуть не рассказала, в ту ночь, после дня рождения короля. Перед тем, как Джеймс поцеловал ее в первый раз. Но говорить об этом было так тяжко, даже невозможно после пяти долгих лет, когда она изо всех сил старалась забыть обо всем. Но то, что она умолчала, непростительно, и она это понимала.

– Мне очень жаль, – прошептала она, испытывая облегчение. Темная волна медленно схлынула, и снова стало легко дышать. Больше она ничего не чувствовала. Совсем ничего.

– Немедленно собирай свои вещи. Тика поможет тебе, а потом Галанг отвезет тебя в Бейтензорг.

– Сейчас? – Флортье вскинула голову. – Прямо среди ночи? Можно мне остаться до утра…

Его взгляд заставил ее замолкнуть. Он молча открыл дверь. Флортье не имела права выдвигать условия и даже просить о чем-то, и она понимала это.

Она медленно поднялась с кровати и поправила соскользнувшую с плеч шаль. В ней вспыхнула искорка надежды, когда он протянул к ней ладонь. Может, он все-таки простит ее? Может, это не конец?

С робкой улыбкой она хотела взять его за руку, но он тряхнул головой и коротко сказал:

– Серьги.

Флортье кивнула, вынула серьги из ушей и аккуратно положила их в его руку. При этом она нечаянно коснулась его ладони пальцами, и он вздрогнул от ее прикосновения. Ей стало тоскливо.

– Я надеюсь, – хрипло сказал он, – что у тебя хватит приличия, и ты вернешь Эду украшения, которые он дарил тебе.

Она удивленно посмотрела на него.

– Но ведь он сказал, что я могу оставить их у себя!

Он посмотрел на нее снисходительно, почти с сочувствием, этот красивый мужчина, который едва не стал ее мужем.

– Кажется, ты все еще ничего не поняла. Теперь для тебя все будет не так, как было прежде.

Меньше часа ушло у нее на то, чтобы переодеться и сложить свои пожитки в чемоданы и коробки. Тика лишь стояла рядом, и ее удрученная физиономия раздражала Флортье.

С саквояжем в одной руке и бархатным мешочком с драгоценностями в другой она шла за Галангом, который тащил первую порцию чемоданов. В дверях салона она остановилась. Гул голосов немедленно стих. Добрая дюжина пар глаз воззрилась на нее; некоторые гости остались, чтобы увидеть исход скандала и поутру разнести новость о нем. Или чтобы поддержать в тяжелый час ван Хасселов, чья честь так жестоко пострадала.

К ее ногам с визгом бросилась Дикси, и Флортье хотела поставить саквояж и погладить таксу.

– Ко мне, Дикси! – С опухшими от слез глазами и скомканным платком в руке Марлис ван Хассел сидела на стуле. Рядом примостилась госпожа Бегеманн и обнимала ее за плечи. Такса заметалась, глядя то на хозяйку, то на Флортье. – Дикси! Ко мне! – Поджав хвост, собака поплелась к госпожа ван Хассел и залезла под стул.

– Простите меня… – начала было Флортье, обращаясь к Марлис ван Хассел, но та не поднимала глаз. Зато госпожа Бегеманн прожгла ее враждебным взглядом и заставила замолчать. Флортье обратилась к Эду и протянула ему драгоценности. – Вот, Эду, это твое.