Поругание прекрасной страны - Александр Корделл

— Распускает язык, если речь заходит о попах, — подхватывает Морфид. — Когда распахнутся врата преисподней, первым туда войдет это воронье, а знать и заводчики будут наступать им на пятки.

— Опять политика! — вздыхает отец. — Да брось ты ее, Морфид. — Тут он повернулся ко мне. — Церковь или молельня, сынок, дело твое. Думай, как себе угодить, а твоей матери я вот уже двадцать лет стараюсь угодить, да только все без толку. — И достав из кармана платок, он прижал его к глазам. Недаром на заводе говорили, что у Пятой печи в два счета ослепнешь. Нет худа без добра, как сказала мать. Пусть хоть глаза у него отдохнут, пока его к работе не допускают.

Ну что ж, и он отдохнул, и весь поселок тоже. Не отдыхали только женщины, которым пришло время родить. Один весенний день сменялся другим. Шахты были пусты, печи давно остыли, и рабочие голодали — начали умирать дети, а вслед за ними старики, и к молельням поползли черные вереницы гробов. В первый раз на моей памяти к нам в дом пришел голод: надо было накормить восемь человек, а никто не зарабатывал ни гроша. Морфид стала бледной и величественной, а тоненькую талию Мари я, казалось, мог обхватить двумя пальцами.

Гора купалась в солнечных лучах, когда мы с Мари в последний день стачки рука об руку спускались по склону. Долина у наших ног тонула в дымке, и колеса повозок подымали волны пыли. По Бринморской дороге прогнали быков на бойню Шант-а-Брайна, и белая пыль была исчерчена струйками слюны, капавшей с их губ. Потом мы увидели их самих: выгибая шеи, покрытые белой как снег пеной, они жались друг к другу и громко мычали, требуя воды. А над ними дыбилась к солнцу золотая вершина Койти, и скалы сверкали в жгучих лучах, совсем не заботясь, есть ли на свете кто-нибудь живой.

Этот день был душным и тяжелым, но зато стачка кончилась, принеся надежду на лучшее будущее: требования рабочих были удовлетворены, и это стало первой победой.

До лета было еще далеко, когда мы с Мари назначили день нашей свадьбы.

Чтобы отпраздновать это событие, сказал отец, мы сводим свинку Дай к Шант-а-Брайну на случку.

— Подождите меня, я тоже пойду! — кричал Джетро.

— Никуда ты не пойдешь! — отрезала мать. — У тебя примерка.

Настоящий содом, а не примерка: Джетро стоит на столе и вот-вот разревется в голос, а мать, Эдвина и Мари вертят, крутят его, то натягивая на него штаны, то снова сдергивая — не тесны ли они, да не слишком ли свободны, а младенец вопит, и каждый кричит свое.

Стоило мне или отцу износить штаны, как для Джетро начинались такие вот мучения — в доме не было лишних денег.

— Идем-ка, — сказал отец. — Они ему, того и гляди, что-нибудь отстригут.

И правда, ножницы так и летали, а булавки, скрипя, вонзались в материю.

— Ничего, — ответил я. — Здесь тряпья на перевязку хватит.

Никогда не забуду, как Джетро стоял на столе и чуть не плакал, а вокруг хлопотали наши женщины с ножницами и иголками. Мари просительно на меня посмотрела, но я ушел, не оглядываясь. Случка свиней — дело тонкое и малоподходящее для женских глаз.

Из калитки, весело фыркая, выскочила Дай, очень довольная, что идет к жениху, и мы все трое двинулись по Рыночной улице — отец снимает шапку, кланяясь соседкам, а Дай знай себе похрюкивает.

— Ты время не спутал? — спрашивает отец.

— Нет. Ровно в семь, — отвечаю я.

— А хряк ничего, спокойный? А то подсунут нам взбесившегося черта — я ведь Мо Дженкинса знаю как облупленного.

— Все устроил Большой Райс, отец. Херефордский хряк, сказал он, клыки у него подпилены, ярится не очень, да и вообще ласковый, как кошка.

— Ну, пусть они оба поберегутся, если наврали, — говорит отец. — Свинке домашнего воспитания вроде Дай бешеный хряк придется не по нраву, да и вообще первая случка не шутка.

Отец очень полюбил Дай с того дня, как мы спасли ее от ножа Билли Хэнди — как давно это было, хоть с тех пор и года еще не прошло! И все-таки я его убедил. Слишком уж легко жилось теперь Дай: ройся себе на дворе да жирей. Работают ли заводы, стоят ли — Дай и дела нет, а ведь у любой другой свиньи в горах сердце заходилось, едва начиналась стачка. Пора бы и ей пользу приносить, сказала мать, и я подобрал ей в женихи нового херефордского хряка Дженкинсов.

И вот мы втроем шли через гору на ферму Шант-а-Брайна — самое подходящее место для таких дел.

На скотном дворе было тихо и пусто, хотя народ где-то поблизости был — навоз в загоне только-только сгребли в кучу, и он дымился, что твой вулкан.

— Эге-гей! — закричал я. — Есть тут кто живой?

Из дома сразу выскочили Большой Райс и Мо и, увидев нас, принялись орать и размахивать кулаками.

— Ну, как дела? — спрашивает Райс. — Поглядишь на вас троих, так не поверишь, что люди в Нанти голодают. А остальные здоровы?

— Здоровы, — отвечает отец, а сам так их и буравит взглядом, потому что Мо ухмыляется до ушей и оба они ахают, охают и разводят церемонии, чего прежде за ними не замечалось.

— А как ваши соседи? — спрашивает Мо. — Тоже в добром здравии, надеюсь?

— Соседи тут ни при чем, — ворчу я. — Мы сюда пришли на случку.

— И я хочу успеть домой к ужину, — говорит отец. — Где хряк?

— Ох ты Господи, — тянет Мо. — Потерпите немножко. Уж эти мне Мортимеры, не успели привести свинью, так сразу подавай им хряка! Да вы хоть раз случали свиней?

— Нет, — присмирев, ответили мы.

— Ну так не учите тех, кто знает побольше вашего, — заявил Райс. — Вы что же, думали, раз-два — и готово, можно забирать свинью и идти домой ужинать? Нет, голубчики, тут пятью минутами не обойдешься, а, Мо?

— Где уж! — хихикнул Мо.

— Это дело деликатное, и все должно быть в аккурате, а начнете нас торопить, так как бы хряк не обозлился и не покрыл вас всех троих — ведь поглядеть на вас, сразу и не разберешь, которая тут свинья.

— Не в обиду вам будь сказано, — добавил Мо.

Отец потер подбородок и улыбнулся.

— Чует мое сердце, что-то здесь не так! — сказал он. — Позвольте вам напомнить, что мы пришли сюда для случки. И если выйдут неприятности, кому-нибудь придется проваляться недельку-другую в постели. Подавайте вашего хряка, и пора с этим делом кончать.

— Сперва выкладывайте два шиллинга, — говорит Мо, протягивая руку.

— Мы же уговорились за шиллинг шесть пенсов! — разозлился я.

— А теперь стало два шиллинга. Этот хряк чистых херефордских кровей и берет шесть пенсов за прогулку сюда из Гарндируса, — говорит Мо, сплевывая.

— Деньги на бочку, или дело врозь, — добавляет Райс.

— Да это просто грабеж среди бела дня, — говорит отец.

— А вы дороже поросят продавайте, — советует Мо. — Шесть лишних пенсов — это еще маленькая приплата за такого князя, да и свинью вы ему черт-те какую подсовываете — одни уши и кости.