Гарем - Кэти Хикман

Стамбул, нынешние дни

День начинался хмурым и холодным рассветом, но Элизабет проснулась, охваченная чувством радости бытия, сама удивленная тем, как крепко она спала; тело ее будто пело от счастья, что оно такое теплое, розовое, мягкое. Половинка таблетки снотворного лежала нетронутой на ночном столике. Девушка слегка поерзала в постели, потом вытянула шею в попытке разглядеть небо за окном. И сразу увидела, что-то в нем изменилось за ночь. Затем, все еще сонная, она дотянулась рукой до мобильного телефона, взглянула на экран. Пока все как обычно — от Мариуса никаких сообщений. Одно небольшое послание от Эвы, которое пришло еще накануне: «Спи хорошо, дорогая, завтра поболтаем. Целую».

Мариус не звонит, значит, он не вспоминает о ней, не умоляет передумать и вернуться к нему; но нынешним утром по каким-то таинственным причинам то чувство опустошенности, с которым она просыпалась каждое утро по приезде в Стамбул, оставило ее.

Неожиданно девушка вспомнила, что в эту ночь ей привиделся не Мариус, а тот незнакомый турок, которого она встретила накануне в Мальтийском павильоне. Мысль о нем до сих пор владела ее разумом, эротическим шепотом щекотала кончики нервов.

К завтраку она спустилась последней. Остальные постояльцы пансиона — пожилая американка в тюрбане, профессор из Франции, кинорежиссер — уже выходили из-за стола, когда она появилась в столовой. Девушка налила себе кофе, взяла булочку, положила в розетку немного варенья из лепестков роз и принялась есть. Потом поднялась в гостиную и уселась за стол под одной из пальм. Из древнего граммофона неслись звуки русских военных маршей. Элизабет достала из сумки ручку и бумагу и начала новое письмо подруге.

Привет, дорогая Эва, извини за минорные тона моего последнего послания, ты права, наверное, я просто не умею писать писем. Но тебя нет рядом со мной, а мне так нужен кто-то, с кем я могла бы поговорить обо всем. Кто, кроме тебя, станет выслушивать мои жалобы на Мариуса? И уж по крайней мере, это не так дорого, как визиты к психоаналитику. К тому же я считаю вполне вероятным, что в далеком будущем какой-нибудь историк или студент еще поблагодарит нас за эти письма. Хоть и говорят, что наши электронные послания через Интернет не исчезают бесследно, я лично в это не очень-то верю. Куда им деваться? Где они сохраняются? Остаются на микрочипах или странствуют в безвоздушном пространстве? Бог его знает, но с бумажными носителями оно как-то легче работается — мне ли этого не знать? — не говоря уж о таких подробностях, как размер одного нанобайта.

Кстати, о бумажных носителях. Никаких следов Селии Лампри мне обнаружить не удалось. Читательский билет в библиотеку Босфорского университета для меня уже оформлен, теперь я дожидаюсь разрешения на работу в государственных архивах. Пока оно не получено. Nada.[48]Если б она, Селия, написала письмо или два, вот была бы помощь…

Элизабет деловито слизнула капельку варенья с пальца и перевернула страницу. О чем бы еще написать Эве? О том утре, которое она провела в пустынных лабиринтах заброшенного гарема? О «других любопытных матерьях» из дневника Томаса Даллема? Или, еще лучше, о незнакомце из Мальтийского павильона? На мгновение ее рука задержалась в полете по страницам письма.

Постояльцы нашего пансиона меня все больше удивляют. Довольно необычные субъекты. Те двое русских, которых я посчитала работорговцами, оказались оперными певцами, приглашенными выступить на съезде коммунистической партии Турции. Американка в тюрбане — косит под Анджелу Лансбери[49]— оказалась писательницей, по крайней мере она сама так заявляет. Об этом мне сообщила Хаддба, хозяйка пансиона, не менее колоритная особа: всегда в черном, лицо как у монахини, но что-то в ней весьма напоминает содержательницу французского борделя (чистой воды литературный персонаж, тебе бы она понравилась). Меня она почему-то сразу взялась опекать. Наверное, надеется продать какому-нибудь торговцу живым товаром…

Мысленно она представила ответ Эвы: «Шутишь, подруга. Мы с тобой уже не годимся для такого рода бизнеса». Элизабет улыбнулась. Ей уже двадцать восемь… Интересно, а сколько должно быть женщине, чтобы «годиться для такого рода бизнеса»? Тринадцать, четырнадцать? Тем девочкам-рабыням примерно столько и исполнилось. Селия Лампри к тому времени, когда попала в плен, была помолвлена с Полом Пиндаром, но ведь остальные оказывались в гареме почти детьми? Права ли Берин, утверждая, что женщины жили там, вполне довольные своей участью? Что им могло быть известно о любви, о сексуальных наслаждениях? Ничего, но вся суть системы именно в этом и заключалась, от них не требовалось никакого знания, никакого участия. Полное отсутствие собственных желаний, потребностей, всего лишь покорный сосуд, принимающий требуемые от него контуры. Звучит довольно обидно. Элизабет подумала о Мариусе и тяжело вздохнула.