Пленник ее сердца - Тесса Дэр

Грифф медленно обернулся.

– И толчок был такой сильный. Эта новая жизнь, которую я помог создать, заявляла о себе с яростной, бурной настойчивостью. Клянусь, тот удар детской ножкой распахнул мое сердце. Я до сих пор не могу забыть это ощущение.

Полина смотрела на него с улыбкой.

– И после этого, уже не в силах оставаться безучастным, я возвращался туда вновь и вновь, навещая ее чаще, чем когда она жила в Лондоне, лишь для того, чтобы приложить руку к ее разбухающему животу. Вы знаете, что у ребенка бывает икота, когда он еще находится в материнской утробе?

Полина молча покачала головой.

– И я тоже не знал. Но так бывает. Каждый толчок был для меня как чудо. Не могу объяснить, что со мной случилось: впервые в жизни я…

«Полюбил», – закончила за него Полина мысленно. Пусть он и не произнес этого вслух, истина была налицо: он полюбил, полюбил беззаветно собственного ребенка, почувствовал себя отцом. Любовь эта была написана у него на лице, на стенах комнаты ее излучали гарцующие пони и яркие радуги.

– Ее родные жили в Австрии. Когда война наконец закончилась, она захотела уехать домой, но боялась, что в семье не примут ее незаконнорожденного ребенка, поэтому попросила меня пристроить его куда-нибудь. Я сказал, что этому не бывать, и решил, что буду растить его сам в своем доме и дам ему свое имя.

Полина в молчаливом восхищении смотрела на него. Чтобы герцог растил бастарда в собственной семье, да еще и дал ему свое имя? О таком она никогда не слышала.

– Вот тогда я и освободил одну из комнат.

Грифф обвел взглядом стены и уставился в потолок.

– Я знаю, что детские обычно располагаются на половине прислуги, но мне хотелось, чтобы малышка была ближе ко мне.

Еще несколько долгих мгновений он смотрел в пустоту.

– Мне так и не выпал шанс привезти ее сюда. На первой неделе жизни она заболела. С тех пор прошли месяцы. Мне надо перекрасить комнату, но рука не поднимается.

– Никто не знает о вашей утрате? Даже ваши друзья?

Грифф покачал головой.

Она сочувствовала ему всем сердцем. Понятно, почему он искал уединения все это время. Он был в трауре. Он скорбел. И, что еще хуже, скорбел в одиночестве. Герцогиня думала, что он не хочет иметь детей, а на деле все оказалось совсем наоборот. Он мечтал, чтобы дочь жила с ним, предвкушал радости отцовства, но все надежды его рухнули.

– Так что сами видите: я не нуждаюсь в том, чтобы какая-то там юная барышня внушала мне, как важно любить, и стремилась сделать меня лучше. Я уже нашел ту девочку. Она была вот такой, – развел он руки примерно на фут, – почти без волос и совсем без зубов. И благодаря ей я понял, что для меня в жизни по-настоящему важно, но мне этого иметь не дано.

– Но это неправда. Со временем вы…

– Нет. Вы не понимаете. Это злой рок: единственным ребенком в семье был и мой отец, и хотя моя мать родила еще троих детей после меня, ни один из них не прожил больше недели. Я был тогда совсем маленьким, но траур в доме помню. По этой самой причине мне даже в голову не приходило обзавестись семьей, несмотря на то что я последний из рода… скорее даже именно поэтому. В нашем роду выживали только дети, рожденные первыми, и потому мне мало верилось, что я когда-нибудь стану отцом. А потом этот удар маленькой ножки в мою ладонь… Он подарил мне надежду, что у меня все будет не так.

Полина подошла к нему и осторожно коснулась руки.

Он был напряжен словно натянутая струна.

– Я не смогу пройти через все это еще раз, так что род Халфордов на мне и закончится.

– Вы это окончательно решили?

– Да. – Гриффин обвел взглядом комнату. – Надеюсь, вы никому об этом не скажете.

Полина понимала, что он имеет в виду в первую очередь мать.

– Даю слово, что я ей не скажу, но вам следует.

– Нет, – заявил он твердо. – Она не должна об этом узнать. Никогда. Именно по этой причине я и…

– По этой причине вы и привезли меня сюда. Теперь я все поняла.

Наконец-то. Дело, оказывается, не в том, что Гриффину по душе жить распутником и богатым бездельником, не желающим связывать себя брачными узами. Он решил, что не имеет права жениться, и не знал, как сообщить об этом матери. Герцогине отчаянно хотелось внуков, а он не находил в себе мужества признаться, что у нее уже была внучка, потому что знал: это разобьет ей сердце.

Вот и скорбел он втайне от всех, приняв на свои плечи всю тяжесть свалившейся на него беды.

– Грифф, вам ни к чему нести эту боль в одиночестве. Если не можете рассказать обо всем герцогине, то поговорите со мной, пока я еще здесь.

– А что, по-вашему, я делаю сейчас? Не говорю с вами?

«По правде говоря, нет».

На протяжении всего этого горького повествования тон его был на удивление ровным, даже деловым, но Полина знала, что это спокойствие лишь видимость. Гриффин не хотел – а скорее не мог – выпустить пар, дать волю слезам. Здесь, в пустой холодной комнате, ничто к этому не располагало, а ему нужно было выговориться, выплакаться, отдаться воспоминаниям, чтобы отпустили его.

А это возможно только с другом, которому он полностью мог бы доверять.

– Вы заперли горе в себе на долгие месяцы. Можно, конечно, продолжать хранить его в тайне, но до тех пор, пока вы не раскроете сердце, не распахнете навстречу миру, ни один лучик солнца в него не проникнет.

Полина снова прикоснулась к нему.

– Расскажите мне о ней. У кого на руках ей нравилось больше: у вас или у матери? Она улыбалась? Гулила? Как ее звали?

Грифф молчал.

– Вы ведь очень любили ее.

Он прокашлялся и, отстранившись, холодно сказал:

– Вам лучше уйти. Скоро слуги начнут разжигать камины.

Вот так. Все, что было между ними, не в счет.

Полина кивнула и направилась к выходу.

– Как пожелаете.