Одиночество Новы - Джессика Соренсен

Я обнимаю ее – по-настоящему, без страха и скованности.

– Да, знаю, но это же хорошо. Ведь я… я начинаю новую жизнь.

– Я понимаю, Нова. – Мама обнимает меня так крепко, что я еле дышу. – И я горжусь тобой – за то, что ты призналась мне во всем. Может, тебе так и не кажется, но ты храбрый человек. – Она отстраняется и смотрит мне в глаза. – Немногие способны осознать, что свернули не на ту дорогу.

– Но раз я все-таки на нее свернула – это не значит, что я слабая? – спрашиваю я и моргаю от слепящего солнца, но не хочу закрываться от него ладонью.

Мама качает головой:

– Мы все иногда совершаем не лучшие поступки. Ты многое пережила… Гораздо больше, чем многие другие. Важно, что ты сумела из этого выбраться. – В уголках ее голубых глаз скапливаются слезы. – Я рада, что моя дочь вернулась ко мне.

«Не совсем еще, но я стараюсь, а это главное».

– Я тебя тоже люблю, мама.

Она обнимает меня и долго не хочет выпускать из объятий, но в конце концов выпускает, я сажусь в машину и уезжаю. Я готова вернуться в школу. В каком-то смысле я как будто начинаю все заново. На первом курсе – в прошлом году мне было настолько не до того, что я едва понимала, что происходит. Теперь я готова с открытыми глазами встретить будущее, а не просто плыть по течению. Нужно только еще заехать кое-куда. Как я начала понимать, прощание – это важно, даже если прощаться страшно и неловко. Всегда, всегда говори «прощай».

«Чтобы больше ни о чем не жалеть».

Я сворачиваю к трейлерной стоянке. Я не видела Куинтона с того дня, как уехала с концерта. Делайла, та заходила пару раз, но мы с ней уже не в одной лодке, и у меня не хватит сил тащить ее за собой, а падать вместе с ней я не хочу. Подруга решила не возвращаться в колледж – так она объявила, когда пришла в третий раз.

– Мне и здесь хорошо, – сказала Делайла, сидя на диване в гостиной.

В мою комнату мама нас не пустила, побоялась: мало ли что мы там будем делать за закрытой дверью, да я и сама не хотела. Я тоже боюсь закрытых дверей.

– По-моему, тебе нельзя здесь оставаться, – сказала я, заметив, как она похудела. – Здесь же нечего делать.

– Здесь Дилан. И моя жизнь, – резко ответила она. – Для меня это главное.

Зрачки у нее были расширены, глаза блестели, и пахло от нее как-то странно. И волосы она остригла коротко, и лицо стало бледноватое. Конечно, она под кайфом, и девушка, что сейчас сидит передо мной, не та Делайла, с которой я подружилась в школе. Это ее второе «я». Ее темная сторона. Отражение в разбитом зеркале.

– Ладно, – ответила я, понимая, что должна ее отпустить, хотя это и тяжело. – Но если передумаешь – я уезжаю в пятницу, можешь поехать со мной.

– Не передумаю. – Подруга встала с дивана и ушла, и с тех пор я ее не видела.

Когда я останавливаюсь у трейлера, приходится посидеть немного, собраться с мыслями и с силами, чтобы решиться выйти из машины. Первое побуждение – начать считать трещины в стене, ведра у забора, разбитые окна. Но я успокаиваюсь и напоминаю себе: это нужно сделать, иначе потом буду жалеть.

Я вылезаю из машины, прохожу в ворота и поднимаюсь по лестнице к двери. Приглаживаю свои темные волосы, одергиваю шорты и поправляю сползшую бретельку майки. Потом поднимаю руку и стучу в дверь.

Из дома доносится оглушительный грохот, смех, слышится музыка. Я стучу еще раз, посильнее, и через пару минут дверь распахивается.

– Чего тебе здесь надо? – спрашивает Дилан. Он очень изменился: похудел, побледнел, вид потасканный, глаза запали, все лицо в каких-то болячках, даже бритая голова, кажется, как-то сморщилась. – С Делайлой, что ли, поговорить хочешь?

Я качаю головой, скрестив руки на груди, и мысленно говорю себе: все в порядке.

– Нет, я хочу поговорить с Куинтоном.

Дилан недовольно закатывает глаза, но приоткрывает дверь пошире. Дым просачивается на крыльцо, как ядовитые испарения, и я не знаю, что вызывает во мне этот запах – отвращение или желание.

– Он у себя в комнате.

Я отступаю назад на одну ступеньку, понимая: пока я не уверена, что этот запах стал мне отвратителен, нужно держаться подальше.

– А ты не мог бы его позвать? – спрашиваю я по возможности вежливо.

Дилан бормочет вполголоса какое-то ругательство, лицо у него краснеет, и я жду, что он сейчас захлопнет дверь перед моим носом.

Но он говорит:

– Подожди.

Дилан оставляет дверь открытой, и я вижу там людей, занятых тем, что и меня грозит затянуть. Я отступаю еще на одну ступеньку, потом еще на одну и наконец остаюсь ждать внизу. Музыка все гремит, вибрация отдается в землю, я слышу, как кто-то кричит, чтобы все раздевались, и в ответ раздаются одобрительные возгласы. Мне хочется уйти, но я должна это сделать.

Дождаться его.

В следующую секунду я слышу голос, от которого сердце едва не выпрыгивает из груди:

– Нова, что ты здесь делаешь?

Я поворачиваюсь, мысленно подготавливаясь к тому, что сейчас снова увижу его, и все же потрясение оказывается сильнее, чем я рассчитывала. Он тоже изменился, похудел и побледнел, подбородок небритый, щетинистый. Волосы немного отросли и торчат на голове во все стороны. Но глаза все те же – медово-карие, в красных прожилках, полные невыразимой печали.

Я встаю со ступеньки:

– Зашла попрощаться.

Куинтон крепко сжимает губы и в нерешительности останавливается на верхней ступеньке. Он без рубашки, джинсы на нем болтаются. Я вижу его мускулы: они уже не такие твердые, как тогда, когда я видела его в последний раз, и татуировки видны: «Лекси», «Райдер» и «Никто» – и шрам, про который он мне так и не рассказал, откуда тот взялся. Когда-нибудь, если мы еще увидимся, я добьюсь у него, что означают эти татуировки и откуда шрам. Когда мы оба станем другими и когда у меня хватит на это сил.

– Слушай, – начинает Куинтон, ступая на лестницу. – Насчет того…

Я качаю головой и жестом останавливаю его:

– Необязательно сейчас об этом говорить. Я просто уезжаю в колледж и хотела попрощаться и сказать тебе несколько слов, чтобы ты кое-что понял.

Лоб у него морщится, и он спускается ниже.

– Говори.

Я уже пару недель мысленно готовилась к этому разговору, с тех пор, как поняла, чего я хочу. Теперь, когда он стоит напротив меня, говорить об этом трудно. Но я скажу.

– Я была тогда немного не в себе, – говорю я и поднимаю голову, чтобы встретиться с ним глазами. – Я и сейчас еще не в себе, только пытаюсь разобраться во всем, что случилось за лето… Все как в тумане. – Я на секунду умолкаю. – Но я рада, что встретила тебя… Ты мне помог многое осознать.

Куинтон чешет в затылке, оглядывается кругом, как будто не понимает, что происходит.