Идеальная для колдуна - Лика Семенова

Она отвыкла. В проклятом замке ее мужа не жалели света, не заботились о свечах. Кажется, они горели днем и ночью, не чадя и не сгорая. Стоило лишь привычно щелкнуть пальцами, чтобы они разгорелись. И щелкнуть вновь, чтобы погасли. Амели усмехнулась и повторила знакомый жест, встряхивая тишину упругим звуком. Его будто не хватало.

Свечи на камине зашипели, как мушкетные фитили, и на вершинах затеплилось ровное крохотное пламя, которое очень быстро набрало силу, освещая комнату. Амели не поверила увиденному. Подалась назад, привычно поднесла пальцы к губам и не отрываясь смотрела на огонь. Даже закрыла глаза и открыла вновь, но ничего не изменилось. Свечи горели ровно и спокойно. А внутри холодело, покрывалось инеем.

Как такое может быть?

В горле пересохло. Амели инстинктивно куталась в шаль и не отрывала взгляд от свечей. Наконец, подняла руку и снова щелкнула пальцами. Пламя на мгновение нервно подскочило, вытянулось, как в предсмертной агонии, и тут же погасло, погрузив комнату в кромешную темноту. Амели не сразу опомнилась. Какое-то время она просто бездумно сидела, прислушиваясь к тишине. Пока не щелкнула пальцами вновь, освещая комнату.

Амели не понимала, что бы это значило. Казалось, Феррандо преследовал ее. Она почти ждала, что он покажется из темноты, выйдет из гардероба, спустится с потолка, материализуется из воздуха. Будто чувствовала на себе пристальный взгляд. Она сильнее запахнула шаль на груди, воровато оглядывалась:

— Вы здесь? — Амели сама не верила, что говорила это.

Ответом была лишь гнетущая тишина и отвратительный писк комара над самым ухом.

— Покажитесь. Я знаю, вы здесь.

И вновь тишина.

Теперь будто лихорадило. Будто ходили под кожей тысячи и тысячи крохотных иголок. Она наивно надеялась найти в этом доме покой. Который теперь казался недостижимым. Невозможным.

Амели вновь и вновь щелкала пальцами, тушила и разжигала свечи, но ответами была лишь светотень и мушкетное шипение фитилей. Она с силой сжала кулаки. Чтобы больше не повторять. До боли, до ломоты. Решительно вскинула голову:

— Орикад!

Демон появился со знакомым шлепком лопнувшего мыльного пузыря. Он какое-то время хмурился, брезгливо озирался. Будто никак не мог понять, куда его призвали. Наконец, огромные желтые глаза остановились на Амели, волоски в бровях заходили с особым рвением:

— Ты что это…

— … исчезни.

Она не дала Орикаду договорить. Сидела, обхватив себя руками и глядя в то самое место, где только что золотился сиреневый пушок на его брюшке.

Свободы не было. И никогда не будет. Даже здесь, в отцовском доме, она чувствовала себя собственностью своего ужасного мужа. Все, что произошло утром, казалось далеким и нереальным. Будто Амели посмотрела представление в бродячем театре, который иногда разворачивается на Седьмой площади. На глазах восторженных зрителей разыгрываются такие страсти, такие трагедии. А потом зеваки платят по несколько медных луров и разбредаются по своим делам, совершенно позабыв о представлении. О трагедиях и страстях.

Она тоже играла. Глупую незавидную роль. Декламировала чужую пьесу. И завтра же отец вернет ее мужу. Амели еще раз проверила задвижку на двери, залезла под одеяло, сжалась. Обхватила себя руками, и заревела, совершенно не заботясь о том, что ее рыдания могут быть слышны в коридоре. Здесь это никого не заботило.

Ни здесь, ни где-либо еще.

* * *

Амели сама не заметила, как уснула. Будто провалилась в липкую черную пустоту, лишенную звуков, запахов, цвета, температуры. Возможно, так выглядит вечность. Чья-то насмешка будто украла сон, склеила вечер и утро. Сквозь закрытое окно доносились звуки улицы, которые казались давно забытыми, непривычными. Но они представлялись настоящей жизнью.

Амели набросила на плечи вчерашнюю шаль, приоткрыла створку так, чтобы ее не было видно с улицы, и с наслаждением вдохнула бодрящий утренний воздух. С реки еще тянуло свежестью. Разносились крики зеленщицы, которая обходила дома. За ней катила тачку молочница. Амели знала ее — Анна Панье. Горластая краснощекая бабища с широкими грубыми ладонями, совсем как у Фелис. Чтобы юбка не намоталась на колесико тачки, она вечно подтыкала ее за пояс, демонстрируя застиранный шерстяной чулок. В чистом небе звенели стрижи, проносились с пронзительным писком.

Амели даже вообразить не могла, как была счастлива когда-то, каждое утро простаивая у этого окна.

Стук в дверь прозвучал, как выстрел. Троекратный. Осторожный, но настойчивый. Амели замерла, прислушиваясь. Будто хотела изобразить, что в комнате пусто. Сестры? Матушка? Отец? Долговязая Понина?

Стук повторялся, а внутри все обрывалось и будто обдало кипятком, когда послышался знакомый голос:

— Амели, отопри. Это твой отец.