И всё равно люби - Кэрри Браун

Что-то в религии – даже в той форме веры, какую она наблюдала в Питере, – отталкивало, пугало ее.

– Скажи, но отчего ты так уверен? Как это у тебя получается? – спросила она Питера.

– Я не думаю об этом – не думаю, как у меня это получается и почему. Я просто верю.

– Вот так просто?

– Да нет, не так уж просто.

– Значит, все-таки нет, не просто! – вскричала она.

– Ты права, права, – начал утешать ее Питер.

Рут закрыла лицо руками.

– Не могу я с тобой спорить, – глухо сказала она.

– А я вот стараюсь. Уж отдай мне должное!

– О боже, умоляю тебя!

* * *

В целом весь их первый год в Дерри Рут старалась следовать советам доктора Веннинг.

Каждые несколько недель она нарезала бутербродов, наливала полный термос чаю и отправлялась в Нью-Хейвен навестить доктора Веннинг. Устраивалась за ее письменным столом, помогая разбирать накопившуюся кипу бумаг, и слушала рассуждения Веннинг о том, какой должна быть умственная гигиена, если хочешь быть оптимистом, о том, как настроиться на позитивный лад – предлагала разные идеи, чтобы помочь Рут заглушить в себе сорняки отчаяния, упорно прораставшие в ее душе.

– Рут, тебе надо изменить схему, – наставляла Веннинг. – Прекрати думать о плохом конце. Думай о том, что у тебя есть сейчас, о своем вы-да-ю-щем-ся настоящем!

Потом они шли поужинать в ее любимый итальянский ресторанчик – владелец приветствовал Веннинг как особу королевской крови, почтительно склонялся к ее руке для поцелуя, а потертое пальтецо принимал с ее плеч так, будто это была норковая мантия в пол.

Доктор Веннинг бегло болтала с ним по-итальянски. Многие из его родных тоже погибли на войне, рассказала она Рут.

– И это роднит нас. Как и то, что мы оба принадлежим к нации, пережившей такое унижение.

В ресторане Рут и Веннинг всегда заказывали одно и то же – баклажаны с пармезаном или спагетти с водочным соусом – и выпивали на двоих бутылку вина, после Рут оставалась спать на маленьком колючем диванчике в кабинете доктора Веннинг, а наутро ехала обратно в Дерри, чувствуя себя бодрее и гораздо веселее.

– Мне так стыдно, – извинилась Рут в одну из таких поездок, когда она полдня без остановки жаловалась на судьбу. – Я только и делаю, что ною – «ах я несчастная, пожалейте меня». Но меня словно прорывает здесь!

– Ты мне не пациент, Рут, – мягко отозвалась Веннинг. – Ты мне друг. Я с удовольствием тебя слушаю. Как слушаешь меня и ты.

Доктор Веннинг очень любила цитировать Уитмэна и Рильке, а за годы их дружбы надавала Рут кучу книг, в основном художественных – романов и поэзию. Рут при этом упорно тянулась и к книгам по популярной психологии, хотя Веннинг и старалась отвадить ее от них.

– Хватит, никакого Фрейда! Фу, брось! – набрасывалась она на Рут, чуть не подпрыгивая от отчаяния, когда ей удавалось застукать Рут с очередной книжкой. – Тебе нужны ро-ма-ны. Музыка, танцы, секс, вино, шутки…

По совету доктора Веннинг Рут при любой возможности – когда у той находилось время – играла с Питером в теннис, каждый день проходила не меньше трех миль, исследуя проселочные дорожки и тропинки в окрестностях Дерри. В письмах подругам старалась рассказывать забавные истории о школьных происшествиях, описывала мальчишек, здешнюю живность и растительность. Выискивала по словарям названия птиц и диких трав.

Регулярно заглядывала в школьную библиотеку, самозабвенно бродила среди полок. В Дерри тогда было мало женщин, и Рут с ее рыжими волосами и изрядным ростом чувствовала себя особенно заметной. За неделю она обычно прочитывала одну или две книги – Достоевского и Флобера, Толстого и Харди. Свой роман и пьесу она забросила, пытаясь обрести веру в себя, а заодно и просто в то, что жизнь течет своим чередом и, что бы ни было, надо идти вперед, радость будет сменяться грустью, ты будешь проваливаться в пустоту и снова выныривать к солнцу, – и все это закончится хорошо.

И несмотря на все старания в тот вечер после злополучного рождественского ужина с епископом и попечителями, Рут не могла избавиться от ощущения, что все ее усилия последних недель, вся работа над собой, забота о Питере – все впустую.

Никакого спокойствия обретать она не научилась, с таким трудом возведенную безмятежность сдувало малейшим ветерком. Она, как и прежде, вечно хотела чего-то и даже не могла сформулировать, чего же именно. Она устала от хозяйственных забот. Устала быть просто женой. Ей очень одиноко.

Питер шел рядом с ней по дорожке. Стянул перчатки, сунул их в карман пальто. Расстегнул воротник и выдохнул облачко пара.

Сузив глаза, Рут наблюдала за ним.

Всё как всегда, думала она. Не станет Питер с ней спорить. Он никогда с ней не спорит.

Она уже жалела о вырвавшихся у нее словах. Не Питер же виноват в том, что почтенные стариканы оказались так грубы с ней. Она могла бы и сама постараться быть полюбезней с ними. Ведь могла же? Могла. Сама же не пожелала быть чуть более очаровательной? Сама. Могла? Безусловно. И ничего плохого с ней не случилось бы, напусти она на себя хоть чуточку кокетства и обаяния.

Наконец Питер нарушил молчание:

– Ну, наверное, вовсе не обязательно было бы погружаться в подробное описание самых темных сторон нашей истории. – И взял ее под локоть. – Боже, Рут, куда ты так несешься? Притормози.

Рут ничего не ответила, но подумала: «Да, но ведь без этих темных сторон нет и истории». И сказала:

– Никто никогда не спрашивает, что мне интересно, или чему я училась, или кем я хотела бы стать. Все словно думают, что встреча с тобой – единственное важное событие, которое со мной случилось.

Питер молчал.

Рут чувствовала, что обижает его, но, вопреки доводам собственного же рассудка, ее понесло – а, пускай!

Она дернула шарф, замотанный вокруг шеи, – душит просто. Шаги ее обычно были вровень с шагами Питера, но сейчас ей хотелось поскорей уйти от него, сбежать, затеряться в снежном тумане.

– Но если я никому не могу рассказать настоящую историю, все, как оно было, то никто никогда не узнает меня настоящую! – выпалила она.

С неба вдруг посыпал мокрый снег, быстро сменившийся дождем – едва заметной взвесью крошечных капель, блестевших в фонарном свете.

– Ты можешь все рассказать, – Питер снова попытался поймать ее руку. – Можешь.

Рут выдернула руку.

Уж ей-то лучше знать. Есть такие истории, рассказать которые просто невозможно.

* * *

Когда они вернулись домой, Питер повесил пальто на крючок и начал прибирать на столе книги.

Рут, не сняв пальто, молча наблюдала за его движениями – сложил горку, сверху взгромоздил школьный журнал, тот упал, Питер поднял его, сунул под мышку.