Мелодия моей любви - Елена Колядина

– Как у вас все здорово получается! – восклицала Лида и прижимала ладони к пылающим щекам.

– О-ох, дитя, я этим всю жизнь занимаюсь: топаю, вою да стучу, – весело откликалась женщина. – Ничего другого не умею. Куда меня теперь?

– Да что вы! Вы – уникальный специалист! – восхищалась девушка.

– Поработаешь лет десять и такой же уникальной станешь! – отмахнулась Фаина Акиндиновна и повела восторженную гостью к полкам с посудой, ларям с крупами.

Женщина открыла банку с этикеткой «Крахмал», спросила:

– Как хруст снега делают, знаешь?

– Крахмалом? – догадалась девушка.

– Молодец, сообразила!

Лида погрузила руку в белоснежную пудру и с наслаждением потерла шелковистую массу подушечками пальцев.

В банке раздались таинственные снежные шаги.

Женщины проходили вдоль бесконечных ящиков и полок с ярлычками: «Капель», «Велосипедный звонок», «Опасная бритва».

– Все нужно подписывать, – учила Фаина Акиндиновна. – Иначе, когда нужно, нипочем не вспомнишь, где что лежит.

Лида внимала каждому слову.

Особый восторг вызвали самодельные установки для имитации различных шумов.

Она долго крутила рукоятку барабана и слушала, как в металлических лопастях поет ветер. Стоило раскрутить ручку посильнее – ветер выл, как души грешников, притормозить вращение – рвался тонкий стон в печной трубе.

Лида смотрела во все глаза, слушала в оба уха, запоминала, училась, торопливо заносила советы и сведения в старый, подержанный наладонник, до изнеможения терпела, чтобы не отвлекаться на беготню в туалет, и все-таки со вздохом должна была признать: двух дней для овладения всеми фактурами совершенно недостаточно!

Вечером она, чуть не плача, обняла на прощание Фаину Акиндиновну, довольно музыкально, как заметила женщина, шмыгнула носом и с грустным, но просветленным лицом вышла из студии номер 8.

В пепельных коридорах и чернильных переходах звенели сквозняки, шептались волны сигаретного дыма, струились мраморные ступени, пели двери.

Газета «Правда», торчащая из кармана дерматиновой куртки въедливого пенсионера, трепетала японским бумажным журавликом. Полиэтиленовый пакет с мусором несло по улице с шорохом осеннего бамбука.

Москва переливалась россыпями золотистых потрескиваний и бледно-розовых шипений.

Мириады звуков завихрялись сияющими хвостами, рассыпались кометами, толклись над Лидиной головой роем белесых мошек.

В черном морозном небе, как кристаллы Сваровски в дорогой люстре, позвякивали крошечные звезды.

Даже в метро, холодном и промозглом, Лиду сопровождало нежно звенящее облачко.

У вокзала, в шалмане павильончиков с дешевым китайским барахлом под названием «Товары в дорогу», девушка купила за двести семьдесят рублей кулончик на подозрительно сияющей цепочке: в глубине ажурной морской звезды (впрочем, возможно, это было солнце) в нефритовом шарике таинственно звенела… тугая пружинка? Колокольчик? Сталистая фольга? Счастье?..

В темном и теплом купе поезда она положила на столик билет, надела на шею цепочку с изумрудной каплей, взобралась на заправленную полку и провалилась в сон, в котором не оказалось ни единого звука: радостного голоса попутчика, удивленного тем, что обладательница нижней полки заняла непопулярную верхнюю, вырвавшегося, как из котла, шума стоп-крана, воплей радиодиджея, звона стаканов с чаем, стука колес и пьяного смеха пассажиров, которые глубокой ночью возвратились из вагона-ресторана и долго топтались на голенищах упавших под ноги Лидиных лакированных сапог.