Медный ангел - Кэтрин Полански

Герцог Энгиенский, снова выслушав историю о заговоре – на сей раз внимательно, – распорядился заключить Жирардена и его подручных под стражу и не предавать инцидент огласке. В заговоре был замешан Мазарини, а выступать необдуманно против кардинала, вертевшего регентшей-королевой, было весьма неразумно.

Пока же все вкушали поздний ужин в шатре герцога, по личному его приглашению. Опасаться более было нечего. Теодор сожалел о пропавшем графе де Монро, нашедшем смерть в болоте. Несмотря на то что рядом стоял корпус Лаферте-Сенектера, никто не видел Габриэля. Герцог обещал, что по нему отслужат панихиду после освобождения Рокруа.

Панихида, однако, не понадобилась: в разгар ужина граф объявился сам, грязный и злой как черт. О том, как он выбрался из болота, рассказывать отказался, залпом выпил полбутылки вина и ушел, громогласно призывая слуг и требуя ванну. Зная характер графа, можно было верить, что ванну он добудет.

– Просто камень с души упал, – заметила Камилла, которая за прошедший день успела сдружиться с графом.

– Что ж, господа, – обратился герцог к Теодору и Анри, – я надеюсь, вы окажете мне честь и будете сопровождать меня во время завтрашней битвы.

Вильморен покачал головой.

– Я священник, ваше высочество, и буду молиться за вас, ведь Господь запрещает мне отнимать жизни, выезжая на поле боя. – А еще есть Анна, которая не переживет смерти возлюбленного, но об этом герцогу знать необязательно.

– Что ж, я понимаю вас, аббат. Ну а вы, Теодор?

Виллеру молчал, глядя на Камиллу. Отказать герцогу было невозможно – и все же он собирался это сделать. Однако Камилла еле заметно кивнула, как будто заранее отпуская все грехи.

– Это будет честью для меня, ваше высочество. Позже, когда они вышли из герцогского шатра, Камилла заметила:

– Война всегда забирает мужчин. Она женщина – она моя соперница, и соперница бессмертная. Однажды я уже проиграла ей. Тео, я боюсь проиграть снова, но удержать тебя тоже не могу.

– Я вернусь. – Теодор нежно поцеловал ее. – Обещаю.

Утром герцога еле разбудили: так крепко он спал после вчерашних перипетий. Следом за отчаянно зевающим Людовиком Виллеру выехал в роскошное утро девятнадцатого мая.

Роса искрилась на малахитовой траве, в ближайшем лесу, куда ночью заманили Теодора и аббата, должны были щебетать птицы, но они разлетелись, распуганные вчерашней канонадой и высланной доном Мелло засадой из тысячи мушкетеров. Чтобы испанцы не напали с фланга во время сражения, герцог приказал Гассиону пройтись по лесу и разогнать засаду; противник бежал, бросая оружие. Вдохновленный первой победой, герцог решил атаковать с фронта тех, на кого Гассион должен был напасть с фланга.

Утро превратилось в оглушительный топот копыт и бьющее в лицо солнце – французская кавалерия летела в атаку. Теодор снова вспомнил, что такое упоение битвой. Перед ними была испанская пехота, на которую французская конница двигалась стройным порядком; первым скакал герцог Энгиенский, и реял на ветру королевский штандарт. Впереди ждала победа, а позади, в лагере, осталась женщина, которую Теодор любил больше всех на свете.

Когда конница вломилась в слаженные ряды испанской пехоты, когда с фланга подошел Гассион и пули его солдат начали косить испанцев, когда человеческие крики, выстрелы, звон металла, ржание лошадей слились в привычную кошмарную музыку, Виллеру понял, что Камилла была не права. На сей раз соперницу она победила.

...Герцог Энгиенский сидел на коне величественно, как и полагается победителю, который только что разгромил превосходящего противника и сделал это столь красиво, что, несомненно, вписал новую страницу в книгу великих битв. У копыт коня принца лежало тело старого графа Фуэнтеса с одиннадцатью ранами. Герцог Энгиенский держал в руках шляпу, и ветер путался в ее пышных перьях.