Очарованная вальсом - Барбара Картленд

— Да, да, припоминаю обоих. Ваш отец умер?

— Да, пять лет назад. — Ричард опустил на секунду глаза. — Со времени его отъезда из Парижа прошло пятнадцать лет, но, я надеюсь, многие парижские друзья все еще помнят его.

— У некоторых людей долгая память, — уклончиво констатировал князь избитую истину с видом ее первооткрывателя. — Но почему непременно Париж?

— Дело в том, ваше сиятельство, что я не могу вернуться в Англию…

Француз удивленно приподнял бровь.

— В самом деле? Вас выслали?

— Да, ваше сиятельство.

— Причина?

— Дуэль, ваше сиятельство.

Князь вытянул губы трубочкой.

— Где вы остановились в Вене?

— В Хофбурге. Я гость его императорского величества царя России.

— Так-так… — Талейран пожевал губами, прищурился. Ричард стоял перед ним, опустив руки вдоль тела, не шевелясь. — Значит… Значит, вы человек из его лагеря? — подытожил Талейран свои непродолжительные и, надо сказать, незамысловатые раздумья.

— Царь проявил ко мне доброжелательность, — натянуто признал Ричард неоспоримый факт. — Что же касается конгресса и политических интриг на нем… лично меня это все не интересует. Я просто частное лицо и должен решить свои житейские проблемы. Потому я к вам и обратился. Этим я никак не наношу урона ни своей стране, ни той, в которой желал бы жить.

— Но если царь покровительствует вам здесь, почему бы ему не предложить вам должность в Санкт-Петербурге? — усмехнулся Талейран и любовно погладил рукой колено, обтянутое полотенцем.

— Я предпочел бы Париж, ваше сиятельство.

— Хм… Париж — город не для всех, — холодно и с явным подтекстом отвечал Талейран, не снимая широкой ладони с колена. — Просто так его не возьмешь… — Эти слова он произносил словно бы для себя, в ответ на какие-то свои мысли. — Боюсь, ничем не могу быть вам полезен… — Он посмотрел на Ричарда без всякого выражения, сквозь него, будто перед ним стояла раскрашенная картонка, изображающая человеческую фигуру.

Скрипнув зубами, Ричард сдержанно поклонился. Что он еще мог сделать в ответ на отказ? Ничего другого он и не ожидал с той самой секунды, как только увидел перед собой лицо этого властелина над слабыми, простодушными и ущербными. Абсурдно было надеяться, что этот человек, предававший всех, кому когда-либо он служил, вдруг совершит добрый поступок, из которого не сможет извлечь для себя сиюминутной выгоды.

Подавив желание сказать Талейрану что-нибудь едкое, Ричард молча пошел к двери. Отец часто рассказывал ему о том, как, будучи послом в Париже, он помогал Талейрану в самые критические моменты его карьеры деньгами. Пожалуй, француз подтвердил сейчас, что на самом деле у большинства людей память короткая.

В приемной, когда Ричард вернулся туда ни с чем, аудиенции ожидала целая толпа посетителей. С утомленными лицами, они держались подчеркнуто безразлично, как держался и Ричард, дожидаясь своей очереди. Один из сидевших, когда Ричард проходил мимо, поднялся и пошел вместе с ним — вероятно, поняв, что сегодня до него очередь не дойдет.

— Удачно? — спросил он, когда они начали спускаться по широкой мраморной лестнице с позолоченными перилами.

Мужчина был средних лет, с лицом обветренным и суровым — должно быть, решил Ричард, старый вояка, побывавший в трудных походах.

— Куда там… — с горечью отвечал он. Что ему было скрывать?

— Ничего удивительного, — вздохнул его нечаянный спутник. — Талейран скорее удавится, чем поможет. Я был как-то свидетелем, как император Наполеон при всем дворе обозвал его куском дерьма в шелковой обертке… Прав был император, прав… Князь с тех пор ничуть не изменился.

Ричард рассмеялся. Однако оценка Наполеона хоть и была справедливой и хлесткой, утешением была слишком слабым. Безумием было надеяться, что Талейран проявит широту души и в связи с тем, что когда-то Мелтон-старший помог ему, предложит его сыну-изгнаннику какую-нибудь должность в Париже. Пусть незначительную, но должность — и неважно, с какими деньгами. Без должности и легализации своего положения Ричард не смел просить Ванду принять его руку и сердце. Разве может он сделать ей предложение, не имея никаких перспектив, не зная даже, куда он поедет из Вены, когда конгресс закончит работу — когда-то ведь это все же произойдет? — и покровительствующий ему Александр отбудет в Россию, засыпанную по маковки церквей снегами…

После той ночи во дворце Разумовского Ричард перебрался из Хофбурга в дом баронессы, где жила Ванда, и теперь каждый вечер они втроем предавались негромкой уютной беседе, строили планы, судили-рядили, как мысленно называл это Ричард, вспоминая еще одно бабушкино выражение, но всегда приходили к общему мнению: люди не могут жить без крыши над головой.

Тогда-то Ричарду и пришла в голову шальная мысль явиться в приемную к Талейрану и бухнуть ему с порога: возьмите меня в Париж! Приблизительно так он и сделал, поделившись перед тем с баронессой и Вандой этим намерением. И вот он исполнил его — и теперь оказался на том же месте, что и в самую первую ночь, когда он привез к баронессе спасенную из огня Ванду и рассказал им всю правду о том, кто он такой.

— Но мы любим друг друга! — выдвигала Ванда единственный аргумент во всех их разговорах.

— Одной любовью сыт не будешь, — возражала ей баронесса. — Любовь не разожжешь в камине, чтобы согреться, и на нее не купишь мужу новый костюм, когда старый истреплется.

— Так что же нам делать? — подпирала кулачками щеки Ванда, и на ее глаза наворачивались слезы.

Отчаяние, дрожащие мягкие губы, затаившийся в голубых глазах страх — все это заставляло Ричарда держаться увереннее, чем он на самом деле себя ощущал.

— Я что-нибудь придумаю, — обещал он, стараясь придать голосу твердость. — Верь мне, я клянусь, что не подведу тебя.

Так легко возвращались после этих слов краска на ее щеки, радость в ее глаза, но, оставшись один, Ричард ломал голову, размышляя: что же делать, что делать, как оправдать надежды его маленькой доверчивой девочки?.. Что же делать? Что делать? Что?

Беспечно крутясь среди прожигателей жизни, трудно поверить, что есть нищета, грязь и голод, и они могут поджидать каждого за любым углом, любым поворотом событий. Сам он подошел к этой черте так близко, что свою бездомность почти чувствовал кожей. И такой он не один на конгрессе.

Ричард слышал, что многие знатные дамы стремились попасть на это многолюдное сборище потому, что это последняя возможность для них оказаться в свете, блеснуть на банкетах и приемах взятыми напрокат у наследников фамильными бриллиантами, чтобы затем отправиться спать по своим чердакам и голодать до следующего «блистательного» выхода в общество.

Теперь, думая о собственном положении, Ричард легко мог поверить этому, как и многому другому. Он до сих пор не говорил Ванде или баронессе, почему у него нет возможности обратиться к русскому царю, который, казалось, мог стать наиболее вероятным его покровителем, но полагал, что обе они считают главной преградой для этого Екатерину.