Ягодное лето - Катажина Михаляк

Эти поездки на восток для обоих были настоящим удовольствием.

Стефания никогда с ними не ездила – она упрямо ждала, когда для «Ягодки» наступят лучшие времена, и не желала видеть ее в упадке.

Однажды вечером, когда, совершенно без сил, они двое вернулись на Беднарскую, тетя встретила Габриэлу на пороге загадочной улыбкой и словами:

– У нас гости.

– Еще один названый отец?! – улыбнулась та.

– Нет. На это раз настоящий.

Улыбка тут же сползла с лица девушки, она вздрогнула всем телом.

– Они приехали после обеда, твои мать и отец. Я их пригласила в дом, и мы немножко поговорили. Это… – Стефания запнулась, потом продолжила, – они хорошие люди. Не суди их слишком строго и не отвергай их сразу, не разобравшись.

– Но они отвергли меня в тот день, когда я родилась, – чужим голосом возразила Габрыся.

Стефания только кивнула, а потом проводила ее в комнату.

При виде вошедших сидящие в креслах вскочили: худая женщина в выцветшем демисезонном пальто, такая измученная и побитая жизнью, что она казалась чуть ли не старше Стефании, и щуплый, сутулый мужчина, которому до прекрасной физической формы Габриэля-Роджера было как до Луны. Оба улыбались – робко и суетливо, в грустных, блеклых глазах виднелась неуверенность, а может быть, даже страх.

Габриэла долго смотрела на своих родителей суровым, если не сказать – злым взглядом. Чего они от нее ждут? Что она сейчас бросится им на шею со слезами? Падет в их, так сказать, объятия?

Она сделала шаг назад, как будто хотела убежать из комнаты, но Стефания положила ей руку на плечо, слегка сжала и сказала своим спокойным, милым голосом:

– Давайте просто присядем. Я сейчас принесу чай.

Они сели, продолжая хранить молчание и периодически взглядывая друг на друга искоса.

Тетя принесла сервиз из тонкого фарфора и повернулась к девушке.

– А ты знаешь, Габрыся, что пани Рената и пан Леон знают наше Гиблое?

– Правда? – Габриэла оживилась – воспоминания о детстве в Бещадах всегда приносили ей радость.

– Мы туда ездили за грибами, за рыжиками! Самые лучшие рыжики во всей Польше – там! Если пожарить их с лучком – пальчики оближешь! – в глазах ее матери тоже зажегся свет. – Пока Леона-то в колхоз не перевели, мы жили в Лютынце, это такая деревня там, недалеко. Конечно, нищета там была лютая – так она везде была тогда. А я там вот рыжики-то эти и другие дары леса собирала. И была наиглавнейшая специалистка по ним в целой деревне-то!

Пан Леон, подтверждая этот факт, кивнул и с гордостью похлопал жену по руке.

Габриэла подняла брови.

Как бы то ни было, а эти двое уставших и потрепанных жизнью людей по-настоящему любили друг друга. Жалко только, что этой любви не хватило на ее долю… Но она отогнала эту недобрую мысль, глядя, как мать воодушевилась и расцвела, рассказывая о давних добрых временах, когда еще не довела их до крайности нищета, когда они жили в маленьком домике в любимом, славном Лютынце и, полные надежд на будущее, ждали первого ребенка.

О дальнейших трудных временах рассказывал уже отец Габрыси.

Он не пытался говорить красиво, а простыми словами говорил о том, как им бывало голодно и холодно, потому что денег на чуть не каждый год увеличивающуюся семью не хватало. И все равно он говорил о детях с настоящей, искренней гордостью и любовью: они выросли скромными, порядочными, добрыми людьми, не скатились на дно, не спились, не позарились на чужое, а создали более или менее счастливые семьи и выпорхнули из родительского гнезда вить свои гнезда.

Вот только Малвинка другая была. Всегда ей хотелось светской жизни и роскоши. Они все удивлялись, немножко завидовали ее богатству, но больше всего за нее беспокоились, волновались за судьбу младшенькой. И сегодня вот тоже…

– Вот, она прислала, – пожилой мужчина протянул Габрысе на ладони открытку, которую с самого начала беседы мял в руках.

Габриэла задумчиво посмотрела на открытку, на которой был изображен минарет с сияющей в золотых солнечных лучах крышей. Перевернув открытку, Габрыся прочла, еще сильнее удивившись, следующие слова: «Я в Марокко. Тут очень хорошо. Я счастлива. Когда-нибудь приеду и расскажу, как мне тут хорошо. Малина».

– Малина в Марокко?! – Габриэла подняла на них глаза. – Она не говорила, что собирается в отпуск. Она вроде занимается делом Алека, моего… названого сына, и я думала, что она в Варшаве. А тут Марокко. И какое-то странное это письмо. Как будто его первоклассница написала!

– Вот именно, пани Габриэла, вот именно! – закивал поспешно отец. – Вот и нам это дало повод задуматься. Малинка-то у нас такая важная дамочка, грамотная, а тут такое!

– Может быть, она писала второпях, между поездкой на пирамиды и экскурсией куда-нибудь еще, что там у них в Марокко есть, я не знаю. Вернется – тогда и спросим.

Оба просияли.

– Вот спасибочки, пани Габриэлочка, прямо вы нас успокоили.

– Так вы только из-за этого приехали? – спросил она с невольным разочарованием. – Чтобы я вас успокоила?

– Ну вы ведь близняшки, – слегка смутившись, ответил отец. – Если бы с одной что плохое содеялось, так вторая-то обязательно бы почувствовала, правда?

Вообще-то не совсем. Ведь Габриэла узнала о том, что у нее есть сестра, да к тому же еще и близняшка, совсем недавно, а до этого вовсе не чувствовала ничего этакого. И сейчас она чувствовала только одно: гнев и обиду на своих настоящих родителей, которые через двадцать восемь лет нашли ее только для того, чтобы использовать ее как ищейку.

«Не суди их слишком строго, это простые, измученные жизнью люди», – услышала она у себя в голове слова тети Стефании и глубоко вздохнула. Конечно, трудно было ожидать через столько-то лет каких-либо проявлений отцовских или материнских чувств.

– Если я вдруг что-нибудь почувствую, я дам знать, – коротко ответила Габриэла.

Мать обрадовалась.

– А вот тут кой-чего для тебя, доченька, – засуетилась она, порылась в дорожной сумке и вытащила оттуда банку грибов. – Прямо вот как по заказу: рыжики из Гиблого!

Габриэла приняла подарок со смешанными чувствами: от родителей, которые не видели собственное дитятко двадцать восемь лет, она ожидала получить какой-нибудь альбом с семейными фотографиями, но уж никак не банку грибов! Она взглянула на тетю. Та смотрела на нее теплым, все понимающим взглядом и подбадривающе улыбалась, и Габрыся почувствовала вдруг прилив такой невероятной любви к ней, что даже слезы вскипели у нее в глазах.

А господа Гвоздики тем временем поднялись и собрались прощаться.

Уже в коридоре Габриэла все-таки не удержалась и задала им вопрос, который мучил ее все это время:

– А почему именно этот коврик, а не какой-нибудь другой? Почему вы подбросили меня именно Стефании?