Жемчужина страсти - Юдифь Готье

— Наказана! За что? — спросил принц. — Какое зло мы делаем? Разве придворные вельможи не допускаются в твое присутствие? Только я один, за то, что я слеп ко всему, кроме твоей красоты, буду изгнан! Разве это справедливо?

— Это было мудро и благоразумно, — сказала царица, вздохнув. — Но я уступила, не будем больше говорить об этом. Возвратимся во дворец, — прибавила она, — меня, наверное, все еще ищут. Пойдем, объявим народу, что я спасена.

— О! Останься еще на минуту, — бормотал принц. — Никогда нам не придется провести так время, среди природы, одним, вдали от всех взглядов. Чтоб доставить этот случай, понадобилась междоусобная война, преступление, резня. Завтра пышность твоего сана снова облечет тебя, и я буду в состоянии говорить с тобой только издали.

— Кто знает, что еще случится? — сказала царица. — Микадо укрылся в крепости, которая тотчас была окружена солдатами. Я принуждена была остаться в летнем дворце, все это случилось утром, бунтовщики взяли верх.

— Но после того они были совершенно побеждены, — сказал принц. — Генерал противника был убит, и армия покорилась. Микадо свободен. Но не будем говорить об этом. Какое нам дело до войны? Скажи мне, давно ли ты любишь меня?

— С тех пор, как знаю тебя, — сказала Кизаки, опуская глаза. — Я ничего не подозревала, как вдруг однажды ревность открыла мне мою любовь.

— Ты ревновала?

— Да, и безумно. Я чувствовала странную, продолжительную печаль. Я перестала спать, развлечения раздражали меня, каждую минуту меня охватывал гнев, и я грубо обращалась со своими служанками. Ту, которую я считала твоей возлюбленной, я ненавидела. Однажды я прогнала ее с глаз долой, потому что она выдала свою любовь криком. Я возвращалась во дворец. Ты стоял, прислонившись к дереву, на моем пути, и я как сейчас вижу тебя, освещенного луной, бледного, с горящими глазами.

— А ты не заметила, что они видели только тебя?

— Нет, и я всю ночь тихо плакала.

— О, не своди меня с ума! — вскричал принц.

— Ты видишь, — сказала она, — я ничего от тебя не скрываю. Я обнажаю перед тобой свою душу, доверяясь твоей чести.

— Я достоин этого доверия, — сказал принц. — Моя любовь так же чиста, как твоя.

— Несколько дней спустя, — продолжала царица, — ты был передо мной на коленях, в приемной зала. Удивленная твоим смущением, я позволила себе сказать о моей камеристке. Ты вскричал, что не любишь ее, бросив на меня взгляд, в котором можно было прочесть всю твою душу. Помнишь, какой у меня был разгневанный и презрительный вид? А между тем, если б ты знал, какая невыразимая радость овладела мною! Газель, которую тигр сжимает в своих когтях и потом вдруг выпускает, должна испытывать такое ощущение, какое овладело мною. Тогда я поняла, что ты меня любишь: твой взгляд и твое волнение сказали мне это. Покинув тебя, я побежала в сады и написала четверостишие, которое так легкомысленно дала тебе.

— Оно здесь, на моем сердце, — сказал принц. — Я никогда не расстаюсь с ним.

— Узнаешь это? — спросила Кизаки, показывая принцу веер, заткнутый за кушак из серебряного полотна, которым было опоясано ее платье.

— Нет, — сказал Нагато, — что же это такое?

Он взял веер и раскрыл его.

Он был из белой бумаги, с золотыми блестками. В одном углу виднелся пучок тростника и два улетавших аиста. В другом углу были начертаны четыре строки китайскими буквами:

«То, что вы любите больше всего,

Что вы любите сильнее, чем кто-либо может любить,

Принадлежит другому.

Так ива, растущая в вашем саду,

Склоняется от ветра

И украшает своим ветвями соседнюю ограду».

— Это стихи, которые я написал в западном фруктовом саду! — сказал принц. — Ты сохранила этот веер?

— Я никогда не ношу другого, — сказала Кизаки.

Они оба смеялись, забыв прошлые страдания, упиваясь наслаждением этой минуты счастья. Она больше не говорила о возвращении во дворец.

— Если б ты был моим братом! — сказала она вдруг. — Если б я могла, не подвергаясь клеветам, провести жизнь возле тебя, как бы прелестно текли дни!

— А ты, жестокая, хотела прогнать меня с глаз долой!

— Это был приказ царицы. Перед твоими слезами женщина не могла повиноваться ей! Но скажи мне, в свою очередь, как ты полюбил меня?

— Я уже давно люблю тебя, — сказал принц. — Но моя любовь зародилась гораздо раньше, чем ты меня заметила. Когда мой отец отрекся в мою пользу, я пришел выразить мою покорность микадо. В ту минуту, когда я выходил от него, ты прошла мимо меня по одной из галерей. Я думал, что вижу саму Тен-Сио-Дай-Джин[23], я совсем онемел от удивления и восторга. Глаза твои были опущены, и от твоих длинных ресниц падала тень на щеки. Я опять вижу тебя, когда закрываю глаза. На твоем платье был вышит белый павлин. Волосы были убраны лотосами. Твоя опущенная рука рассеянно играла веером из павлиньих перьев. Это было только видение: ты исчезла, но с этих пор ты стала всей моей жизнью… Я вернулся во дворец только год спустя.

— Тогда-то я и увидела тебя в первый раз, — сказала царица. — Все говорили о тебе. Мои прислужницы не умолкали. Хвала тебе переходила из уст в уста. Я полюбопытствовала посмотреть на этого героя, которому приписывались все добродетели и которого наделяли всевозможными прелестями. Спрятавшись за занавеской, я смотрела на тебя, когда ты проходил по большому двору даири. Я нашла, что похвалы были ниже истины, и удалилась странно взволнованная.

— Я же, покидая дворец, не увидел тебя снова. Меня раздирала злая тоска. В течение целого года я нетерпеливо ждал минуты, когда мог надеяться увидеть тебя еще раз, но ожидания этого года обманули меня. Я не мог устоять и вернулся несколько дней спустя. На этот раз я был допущен на празднество, на котором ты присутствовала. На этом-то празднике я заметил, что мною интересовалась Фаткура, и тогда же у меня зародился преступный замысел скрыть под притворной любовью непобедимую страсть, которая овладела мною.

— Как она должна страдать, несчастная! Любить, и не быть любимой! — сказала Кизаки. — Я от всего сердца жалею ее. Где она в данную минуту?

— В моем замке Хаги, возле моего отца. Я отправил к ней гонца, чтобы он привез мне точные сведения о том, что там происходит. Мой отец, наверное, считает меня мертвым, потому что ты, конечно, не знаешь, что мое государство было разграблено, крепость взята, и мне отрубили голову. Какое мне дело до всего этого! Я отдал бы мои владения и целый мир, чтобы только видеть эту хорошенькую ямочку в углу губ, когда ты смеешься.

— Ах! — сказала царица. — Я тоже с удовольствием отдала бы мою корону и весь блеск, который окружает меня, чтобы стать твоей женой и жить возле тебя. Но не будем думать о том, что невозможно, — прибавила она. — Будем помнить, что наши надежды витают за рубежом этого мира.