Француженки не заедают слезы шоколадом - Лора Флоранд

Погоди. Его план на выходной день – обниматься? Расслабляться вместе?

Он говорил так, будто было очень легко выполнить этот план так, чтобы все получилось идеально.

Она оторвалась от планшета и испытующе посмотрела на Патрика. Его глаза были прищурены. Как только их взгляды встретились, он вскинул руки, притворяясь, что защищается.

– О, merde. Ты хочешь сказать мне нечто жуткое? Не надо, не надо, не делай этого, Сара. Пожалуйста, не говори, что ты вегетарианка.

Он часто удивлял ее чем-нибудь в середине серьезного дела, и каждый раз заставлял ее смеяться, словно маленький фейерверк счастья начинал сверкать для нее в темноте. Раньше он делал это в кухнях, но потом она дошла до такого состояния, когда могла ненавидеть Патрика так упорно, что его уловки переставали действовать.

– Ну, я и правда не ем много мяса, – нерешительно сказала она.

Он застонал, трагически взмахнул руками и плюхнулся вперед так, что его лицо врезалось в матрац. Потом повернул голову ровно настолько, чтобы она могла видеть, как он подмигнул.

– Мы установим очередность обедов.

Он пообещал это так, словно был уверен, что они вечно будут кормить друг друга, и тут ее сердце… Ну, оно будто выпрыгнуло из самолета, но не упало, а просто начало парить, и потом на всякий случай проверило, есть ли над ним парашют – нет, нет никакого парашюта! Сколько же времени сердце может витать по воздуху, если для полета у него нет никаких приспособлений?

«Моя практика заканчивается через несколько недель. Неужели это и есть «вечно»?»

Он улыбнулся:

– А ты сможешь приготовить мне что-нибудь корейское? Ты знаешь корейскую кухню? Maman^[94] научила тебя?

Сара кивнула, расплываясь в улыбке. Ее мама любила готовить. Очень любила. Она кормила до отвала своих дочерей, да и любого ребенка, если удавалось. Будто у нее была какая-то безумно навязчивая идея, что все они должны есть досыта. А Сара была такой худой потому, что протестовала, или, что более вероятно, у нее выработался комплекс стыда из-за того, что она хорошо питается, зная, что другие голодают. Поэтому ей намного проще делать красивую сказочную еду для других, чем есть самой. Ее старшая сестра Данжи – Дэн Цзи при рождении, Дэнни, как ее называли за пределами семьи, – наоборот, испытывала затруднения из-за своего веса, изо всех сил пытаясь найти баланс между тремя вещами – желанием хватать еду, где только подвернется шанс, потребностью мамы кормить ее и тем фактом, что возможностей поесть было в Америке бесконечно много.

Свой первый в жизни торт Сара испекла на день рождения Данжи. Саре было пять лет, и ее вдохновила передача по телевизору – она увидела, как готовят выпечку. Сара не жалела ни глазури, ни кондитерской посыпки, и торт получился очень вкусным. В тот день лицо Данжи светилось, как Эйфелева башня.

Их мама Цзи-На, или на американский манер Дженни – она настаивала на этом, пока не встретила будущего отчима своих дочек, который мягко отказался от такого варианта имени, – с раннего детства учила девочек готовить, прививая важные в жизни навыки. Но сладостей в кулинарной культуре Цзи-На Лин было немного, и для Сары десерты были открытием – она их видела по телевизору и в книгах, угощалась ими на детских праздниках по случаю дней рождения. Так родилось решение делать собственные прекрасные торты. Оно подкреплялось радостью при виде сияющего лица Данжи. А мама водила пальцами по столу рядом с тортом, будто боялась коснуться его, и ее глаза наполнялись непролитыми слезами.

А уж обычную корейскую еду Сара, конечно же, может готовить Патрику. Может быть, ему понравится. И, кто знает, пока она будет готовить, а он – есть, возможно, его благодарность заставит ее чувствовать себя по-настоящему хорошо.

Они смотрели друг на друга так долго, что она начала краснеть от тепла, возникшего между ними.

– Tu es si jolie^[95], – нежно сказал он и встал с кровати. – Если мы будем смотреть фильмы о Джеймсе Бонде, придется бороться с этим парнем за твое внимание.

Сара засмеялась и наполнилась огромным счастьем, какого не чувствовала уже очень давно.

– Думаю, что ты нанес ему сокрушительный удар, когда вышел из душа.

Он поднял брови и слегка усмехнулся. Самодовольное выражение так и оставалось на его лице все то время, что он возился на кухне. Он был таким забавным. Всегда выглядел так, будто просто дурачится – и еще он так вальяжно зевает. Никому бы и в голову не пришло, что на самом деле он очень старается хорошо работать.

Неужели он и вправду не хочет, чтобы люди знали, как он старается?

– Знаешь, что мне нравится в Америке? – обратился к ней из кухни Патрик. – Завтраки! Американцы в них кое-что понимают. – С этими словами он разбил яйца на сковородку.

– Но во Франции столько круассанов и выпечки, – запротестовала Сара. – У них такой приятный аромат, который ощущаешь, когда идешь мимо boulangerie^[96].

– Выпечки ты не получишь, Сара, – твердо сказал Патрик. – Ты получишь белок. И, – он заглянул в холодильник, – фрукты. Могу украсить тарелку, если пожелаешь, но настоящего десерта делать не буду.

Ей пришлось поймать три коротких слова и крепко сжать их внутри себя, чтобы не дать им вылететь. Она любила все, что было в нем – и как он командует, заставляет есть, и как он хочет сделать красивыми фрукты, и как не может сдерживать себя. Как стоит голый с таким видом, будто одет.

Саре хотелось сказать ему что-нибудь, чтобы он понял, насколько он особенный для нее. Но если она сейчас начнет говорить, то слова могут хлынуть бурным потоком, который подхватит ее сердце и разобьет его вдребезги об острые скалы под утесом, на котором, подняв брови, стоит Патрик – «ты что, принимала меня всерьез?» – и после короткой паузы лихо ныряет в волны, потому что приятное романтическое приключение не может надолго прервать привычное течение его жизни.

А если бы она могла принимать его всерьез? Что произойдет, если она на самом деле сможет?

Она повернулась и села, прижимая к себе простыню.

– Футболки в сумке у кровати, – сказал Патрик. – Но ты должна быть без лифчика. Это обязательно. Так мне сказали в магазине. Знаешь, у дизайнеров бывают заскоки. Если ты не хочешь надевать эти, возьми мои. Они лежат в верхнем ящике.

Она с опаской посмотрела на стоящую у комода сумку с вещами, завернутыми в серебряную папиросную бумагу. Черт побери, он же не собирается опять затевать это в такой момент? У Сары возникло ужасное, тошнотворное чувство, когда она поняла, что он купил эти вещи, будто она была его… его…