Принц теней - Рэйчел Кейн

Он огляделся и, увидев, что я наблюдаю за ним, вспыхнул, на лице его отразились чувство вины и стыд, и это было для меня пусть и маленьким, но утешением.

Но я тут же забыл об этом, я почти забыл даже о нем самом – потому что открылась другая балконная дверь, раздвинулись другие занавески и другая девушка вышла на свой балкон. Выше, сильнее, старше и гораздо красивее, на мой взгляд. Она смотрела не на нас – она смотрела вдаль, в ту сторону, где встает солнце.

Розалина выглядела печальной. Невероятно печальной и невероятно одинокой.

Ромео спрыгнул на мостовую и, уставив руки в боки, задрал голову вверх, глядя на меня:

– Ты что, следишь за мной, братец? Ты посмел…

Я дал ему знак замолчать, продолжая смотреть на Розалину, чей взгляд стал сразу внимательным и обратился в мою сторону. Она узнала меня – я понял, что узнала, потому что глаза ее расширились, а руки вцепились в перила балкона. Но она не произнесла ни слова и не подняла тревогу.

Я кивнул ей. Она ответила мне медленным кивком. Внутри меня вспыхнул огонь, который сразу прогнал ночную прохладу. Одним этим жестом она сказала мне больше, чем все те цветистые и многословные речи, которые, должно быть, звучали между моим кузеном и его новой возлюбленной.

«Она скоро, очень скоро уедет, отправится в свою келью в монастыре. Ты никогда больше не увидишь ее», – взывала ко мне разумная, рассудительная часть меня. А я смотрел на нее не отрываясь, жадно, словно стараясь насмотреться на всю жизнь. Она была так прекрасна в мягком лунном свете, локоны ее распустились и разметались по плечам, волосы у нее были густые, блестящие, цвета воронова крыла. Ветер играл ими, и я почти чувствовал их тяжесть у себя в руках, чувствовал их тепло и мягкость и идущий от них цветочный аромат.

Губы ее раскрылись, словно она хотела что-то сказать, но я не дал ей такой возможности – потому что не смог бы этого вынести.

Я соскользнул с крыши, повис на карнизе и мягко спрыгнул на мостовую прямо перед своим незадачливым кузеном.

– Идем, – скомандовал я и потянул его в сторону дома.

Ромео был сам не свой – и я не мог ни понять, ни объяснить его состояние.

Он всегда был легкомысленным и неосмотрительным в своих действиях, но он никогда не был безумцем… любовные письма девушке Капулетти были, конечно, глупостью, неосторожностью – но даже в самом пылу любовной горячки он все-таки соблюдал некие границы.

Он прекрасно понимал, что у него ни единого шанса на отношения с Джульеттой, которая вот-вот выйдет замуж и которую Капулетти берег как зеницу ока. Ну, или он должен был бы это понимать. Его страсть к Розалине была детской влюбленностью, выдумкой, когда на месте живой, из плоти и крови, женщины воображают ангела и даже мысленно не заходят дальше того, чтобы кончиком пальца коснуться полы ее одежды.

А сейчас, в эту ночь, в тишине своей комнаты, он говорил:

– Она должна быть моей, Бенволио. Она должна быть моей – только моей. Я не могу жить без нее, мне не нужна жизнь без нее. Я понял это сразу, как увидел ее там, на балу, а теперь… ее прикосновения, вкус ее губ…

Он не фантазировал – я это видел. Он был невероятно серьезен – словно передо мной был мужчина вдвое старше. Ни о чем и никогда он не говорил раньше так серьезно.

– Я знаю, ты считаешь глупостью то, что я пошел к ней, но я не мог ничего с этим поделать. Я не мог спать, не мог есть – мне нужно было снова увидеть ее улыбку, а теперь, когда я утолил этот голод, он разгорается внутри меня еще более неукротимо. Я должен жениться на ней, Бен. Жениться или умереть.

– Думаю, ты имеешь в виду «жениться и умереть», – сказал я. – Потому что ты же понимаешь, что не сможешь получить ее в жены. Ее семья и наша – они никогда не смогут с этим смириться.

Он нетерпеливо качнул головой и стал мерить комнату шагами. Своих слуг он отослал, а я оставил Бальтазара дома, поэтому мы могли не бояться, что чужие уши нас подслушают и донесут бабушке, – и все же я будто чувствовал ее горячее дыхание у себя за спиной. «Ты отвечаешь за него» – так она мне говорила, и при этом взгляд у нее был такой дьявольский, что было понятно – лучше бы мне ее не подводить, и еще что она знала – о, старая карга точно знала, что все сложится именно так!

Но еще больше, чем мысли о бабушке, меня пугал бессмысленный, остановившийся взгляд моего кузена. Это было гораздо больше чем любовь. Это была одержимость фанатика, мученика. И это было неестественно.

У меня от этого мурашки по спине бегали.

– Ты не можешь понять! – воскликнул он все с той же горячностью настоящего фанатика. Голос его дрожал от страсти, и лицо тоже пылало страстью. – Бенволио, ты никогда не испытывал радости подобной той, что охватывает меня при одном звуке ее имени: Джульетта… Джульетта – разве есть на свете имя прекраснее? Ты не можешь понять, ты никогда не видел ее, она… она – совершенство! Она самая совершенная женщина из всех, когда-либо живущих на земле… Она вся соткана из света и любви…

– Она совсем еще ребенок, – прервал я его резко и преградил ему путь. Он остановился, но не отступил, и взгляд у него оставался все таким же блуждающим и рассеянным. – И она дочь Капулетти, и не просто дочь Капулетти – она дочь, на которую возложены все его надежды, и она вскоре выйдет замуж за графа Париса…

– Нет, он не должен получить ее! – воскликнул Ромео, лицо у него потемнело от волнения и возбуждения, а рука легла на рукоятку меча. – Она прекрасный цветок, невинный и нежный, – нельзя, чтобы этот цветок сорвали грубыми руками, такими как у него, я не могу даже думать о том, что он своими лапищами будет касаться ее…

– Ромео, послушай! Он близкий друг и родственник самого герцога! Ты же не только вызовешь гнев своего дядюшки – ты сделаешь герцога врагом всей нашей семьи навсегда, ты уничтожишь Монтекки – и ради чего? Ради девочки, у которой едва ли даже месячные начались и которую ты толком и не знаешь…

Он дал мне пощечину.

Не по-дружески – мягко, нет, это был настоящий удар, достаточно сильный, неожиданный и быстрый для того, чтобы я покачнулся и отступил на шаг назад, всего на один шаг… но когда я замахнулся кулаком на него – он выхватил свой клинок и приставил кончик лезвия прямо к моей шее.

Я замер, чувствуя, что одно неверное движение – и окажусь насаженным на это лезвие, как бабочка на иголку. Было что-то очень темное, что-то дикое в глазах моего юного кузена – что-то сродни той черной дьявольской пустоте, которую я видел в глазах Меркуцио. И я ни на миг не усомнился, что он вонзит мне меч в горло, если я пошевелюсь. Конечно, он поплатился бы за это жизнью, но я начинал подозревать, что для Ромео больше не имела никакой ценности ни его жизнь, ни моя, ни чья-либо еще, кроме этой девочки Капулетти.

Я очень медленно сделал шаг назад, а к нему, видимо, вернулось благоразумие: он выглядел пристыженным, когда опустил клинок, хотя и не убрал его в ножны.