Князь. Записки стукача - Эдвард Радзинский

Мне стало страшно. Выходит, Кириллов прав – это действительно их страна…

Но публичную казнь посмотреть я поехал. Я понимал, что прощусь с ним навсегда.

Он должен был исчезнуть в каменном мешке, о котором ходили ужасные легенды.

Эшафот, воздвигнутый в центре торговой площади, был оцеплен усиленным каре – полиция и жандармский дивизион… Толпа собралась большая. Я трусливо встал в задних рядах…

Подъехала позорная колесница в сопровождении конного конвоя. Он сидел в черной арестантской одежде со связанными руками. Выглядел очень оживленным. И я понял почему. Мечта осуществилась – он был в центре внимания…

Его свели с позорной колесницы. Забили барабаны, он пронзительно закричал палачу, перекрикивая барабанную дробь:

– Когда тебя повезут на революционную гильотину, я позабочусь, чтоб тебя так же больно связали ремнями… – Он добавил грязное ругательство.

Да, Бакунин не ошибся! Поднявшись на эшафот, привязанный к позорному столбу, гувернер и тут за себя постоял. Закричал:

– Вот здесь же мы поставим нашу гильотину, и тут сложат головы все мерзавцы, которые привезли меня сюда. Ждите! Через два-три года я встречусь здесь с ними! Небось сердечки-то от страха забились! Долой царя! Да здравствует вольный русский народ!

И тут с эшафота он увидел меня… Приветственно махнул рукой, заорал счастливо:

– Вижу тебя, сынок! Отомсти за меня, воспитанник!

Пусть не через два-три года, а через сорок пять лет, но гильотина и вправду заработала. И как заработала! Несчастного распорядителя казни, тогда уже глубокого старика, красногвардейцы выволокли на улицу и забили палками.

По окончании казни, все так же победоносно оглядев толпу, Нечаев важно уселся в карету и крикнул начальственно сидевшему на козлах жандарму:

– Пошел, холоп Государев! – И захохотал.

Карета уехала.

…Стоявший в толпе агент (я научился их различать) после этого уже не отставал от меня. Он понял, к кому обращен был крик.

Я взял карету, но он на пролетке сопроводил меня до дома.

Швейцар распахнул дверь. Перед тем как войти, я обернулся. Филер торопливо записывал – видимо, адрес. Я смело показал ему язык. Я впервые почувствовал преимущество своего постыдного положения.

Помню, как через некоторое время Кириллов сообщил мне:

– Ваш родственник закончил книгу об известном вам деле. Сегодня его сочинение разрешено цензурой. Писатель этого еще не знает. Но вы уже сможете ее прочесть. Я хотел бы услышать ваше мнение…

И он передал мне утвержденную цензурой копию сочинения под названием «Бесы»… Я вновь ощутил… важность своего положения.

Я читал всю ночь… Книга показалась мне примитивным памфлетом. Главный «бес» Верховенский – под такой фамилией Федор Михайлович изобразил Нечаева – был крайне жалок и пошл. Старик Бакунин прав: гувернер страшен, но не пошл и совсем не жалок.

Только теперь, спустя более сорока пяти лет, я понял пророческий ужас этого романа.

Я сказал о своем впечатлении Кириллову.

– Вы сильно преувеличиваете, – ответил тогда он. – Ваш гувернер не дьявол, он мелкий дьяволенок. К тому же глупец. Почитайте, что он написал Государю… «Пусть правительство льстит себя надеждой, что еще далеко до бурных дней. Пусть оно изобретает поверхностные реформы и надеется ими усыпить общественное внимание. Общество уже пробудилось и скоро потребует ответа. Задача всякого честного правительства состоит в наш бурный век в том, чтобы, при неизбежности общественных волнений, по крайней мере предотвратить повторение ужасов, подобных тем, которыми сопровождались кровопролитные восстания Разина и Пугачева. Эти ужасы непременно воспоследуют, если не будет положен конец дикому самоуправству и зверским мерам правительства».

Эти фразы, показавшиеся Кириллову (как и мне) наглой глупостью, сегодня я читаю с ужасом.

Так что они оба оказались пророками – Федор Михайлович и его герой.

Некоторое время Кириллов меня не звал. Я радостно начал верить, что меня отпустили. Но его незримое покровительство продолжал ощущать.

Впоследствии, как я узнал, на полицейском языке это называлось «соблазнять невинную девушку»… «Но, прельщая, не спугните. Только убедив её в самых нежных и невинных чувствах… сумеете заставить пасть», – поэтически учило наставление, разработанное Кирилловым.

В это время могущественнейший знакомец тетушки граф Петр Андреевич (глава Третьего отделения П. А. Шувалов) сообщил ей, что серьезные подозрения на мой счет оказались безосновательны. О чем тетка как-то насмешливо сообщила мне. Вообще ее прежнее обожание сменилась этим постоянно насмешливым тоном. Когда я удивительно легко (невзирая на неудачные экзамены) был принят в Петербургский университет на словесное отделение, тетка равнодушно меня поздравила… Но может быть, все это было потому, что я отказался стать кавалергардом (тетушка презирала штатских)? «Россия есть государство военное, и комиссия наша быть грозою Вселенной», – обожала она повторять эти слова Незабвенного – так назывался у нас в доме Николай Первый.

После зачисления в университет я получил первое серьезное задание. Кириллов вызвал меня и жестко, холодно объявил:

– Итак, вы работаете у нас, но, конечно же, продолжаете посещать университет… Впрочем, если вам надоест… – Он положил передо мной свидетельство об окончании мною Санкт-Петербургского университета.

– Успешные экзамены экстерном мы вам устроим в любой день. Но одновременно прошу оказать нам честь и продолжать состоять в секретном штате Третьей экспедиции Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии… под моим началом.

Так полностью именовалась сыскная полиция под началом полковника (вскоре генерала) графа Андрея Андреевича Кириллова.

– Вам предоставлены самые широкие права, – продолжал он. – Дворянин из такой блестящей фамилии, вы будете ответственны только передо мной. Да и задание, которое вам предлагаю, ответственнейшее… Вы прикрепляетесь к высочайшим особам – членам императорской Семьи. Вместе с группой моих… – он помедлил, но не сказал «агентов», – сослуживцев вы будете обеспечивать безопасность Царствующего Дома. Вы скажете: для этого существует дворцовая полиция. Но нынешнее беспокойное положение в мире требует дополнительных мер безопасности…

(Самое удивительное – о многих «дополнительных мерах» не знали ни сам царь, ни семья. Опять же в целях сохранения тайны.)

– …Хотя наши враги – по натуре часто добрейшие, в сущности, люди, но дела их, как справедливо описал ваш родственник, воистину ужасны… Господин Бакунин – он же добрейший, тончайший, образованнейший… однако собирается разрушить всю современную цивилизацию, ни больше ни меньше. Он же для этого прислал к нам господина Нечаева… и деятельность его любимого агента закончилась убийством…