Моя строгая Госпожа - Эрик Романидис

На последних словах брюнетка согнула указательный и средний пальцы на обеих руках, будто ставя кавычки. Весь ее вид говорил о том, что она возмущена до глубины души… а еще, что она ненавидит богатых толстосумов, которые платят за дурацкие спектакли, в которых нет ни капельки правды, и ждут от них волшебных метаморфоз и душевных прозрений.

Горячая речь Дамианы заставила Стилетто засомневаться, но он все еще не верил в ее искренность – слишком большой груз был у него за плечами.

– А сколько людей томятся в ваших темницах? – спросил он и подошел ближе, не спуская глаз с лица верховной правительницы. – Так же, как томился и я десять лет назад?

На узком скальном уступе, озаренном золотисто-розовыми лучами закатного солнца, повисла гробовая тишина. Девушки хмурились, смотрели на одноглазого грека сначала недоуменно – о чем он вообще? Десять лет назад? Это же было так давно, и… А затем их лица стали меняться, на них проступило узнавание, удивление, тревога.

Только Ангелика и Дамиана никак не отреагировали. Первая лишь улыбнулась его словам – она ведь уже знала. А вторая… Она чуть приподняла левую бровь, словно спрашивая: и что? Стилетто даже заподозрил, что она тоже узнала его уже давно, только показывать этого не хотела… Или подобное открытие ничего не значило для первой владычицы. От последней мысли мужчине почему-то стало горько.

Но времени на внутренние разочарования не было – София подошла к нему очень близко, внимательно всмотрелась в лицо, потрогала татуировки на руках и пораженно покачала головой:

– Так это ты тот грек, которого нам прислал для перевоспитания вместе с юной Ангеликой старый Лучано? Но ты… ты был совсем другим…

Стилетто машинально отступил назад – ему не хотелось, чтобы эта женщина снова к нему притрагивалась. Тем более так, будто она нормальный человек, который умеет удивляться и сопереживать. София недоуменно приподняла брови, но идти за ним не стала, видимо, признавая его право на личную территорию, неподчинение, свободу.

Сейчас они стояли перед ним все. Царицы. Каждую он узнавал, о каждой было много воспоминаний – иногда болезненных, иногда приятных. Но все равно казалось, что эта сцена на скалистом утесе, повисшем над морскими волнами в лучах заката, не реальна. Что она происходит только в воображении и скоро он очнется, вернувшись в настоящий мир, где властвуют совсем другие силы.

Мужчина переводил взгляд с одного лица на другое, встречался взглядом с фиолетовыми, зелеными, серыми, черными и голубыми глазами и силился разглядеть в них искры обмана. Но ничего такого там не было, они смотрели на него… с теплотой?

– А я сразу узнала тебя, мой дорогой, – заговорила Ангелика, когда Стилетто на нее посмотрел. – Ведь мы выросли в Афинах вместе. Вместе прошли этот длинный путь…

– Только пути были разные, – услышал одноглазый грек свой собственный голос, ставший внезапно хриплым и каким-то надтреснутым. – Тебя приняли в царицы, а меня отдали в рабы. И ты – моя верная и любимая – стала одним из моих первых палачей.

Ангелика в ужасе прикрыла рот рукой, по щекам покатились слезы, но Стилетто не мог остановиться. Он все смотрел на нее и говорил:

– Это было самое страшное. И самое безнадежное.

Ветер зашуршал мелкими камушками и стеблями редкой травы, волны ударились в твердыню утеса. Громкими были эти звуки? Тихими? Никто из шести людей, замерших на маленьком выступе, не смог бы ответить на эти вопросы. Они ничего не слышали в мрачном гнетущем молчании, накрывшем окружающий мир глухим саваном. Но вечно так продолжаться не могло…