Кольцо предназначения - Наталия Ломовская

Утром она полезла в сумку – за косметикой, и обнаружила очередной неприятный сюрприз. Псевдокожаное дно и подкладка были аккуратно разрезаны. Из сумочки изъяли бумажник и мобильный телефон. Деньги, паспорт... Все пропало. Она даже заплакать не смогла, просто села на кровать и полчаса провела в прострации. Не хотелось разговаривать, двигаться, не хотелось готовить завтрак и видеть Лапутина. Хотелось лечь, накрыться одеялом и умереть. От невыносимо острой тоски Вероника принялась раскачиваться и тихо ныть сквозь зубы – из стона рождались неконтролируемые, жалобные слова:

– Господи, ну за что ты так со мной? Ну что ж я тебе сделала-то, Господи? Ну да, я тряпка, я дурочка, у меня ничего за душой и ничего на душе, да зачем же меня так добивать-то? Мамочка, миленькая, зачем ты меня оставила, ну, ма-ама, мамочка, кто ж за меня заступится теперь, кто меня пожалеет?

Ей наконец удалось взять себя в руки. Выстонав свое отчаяние, Вероника почувствовала прилив сил. Причесалась, привела себя в порядок и вышла из комнаты. По дому грохотали печные дверцы и заслонки – Ярослав развел бурную деятельность, топил печки, насвистывал что-то канареечно-бессмысленное. Пожалуй, стоит покормить его завтраком, прежде чем выяснять отношения, – бабушка не раз говорила, что с сытым мужиком разговаривать сподручнее.

– Завтрак тебе, голуба, удался. Ты сама-то чего не ешь? Аппетиту нет? Так вышла бы, погуляла вокруг дома. Хочешь, в снежки поиграем, снеговика сваляем? Да ты чего молчишь-то, а? Обидел я тебя?

– Ярослав Алексеевич, – набралась смелости Вероника. – Зачем вы меня сюда привезли? Вы же не собираетесь писать книгу, верно?

– Вот-те раз, как же не собираюсь? А может, и напишу? Красота-то тут какая! Что-нибудь вроде Пришвина, или кто там еще про охотников писал? «Записки охотника», а?

– Тургенев.

– Точно, Тургенев! Возьму тебя в соавторы, – обрадовал Лапутин и засунул в рот куриную ногу.

– Отлично. Так зачем вы меня сюда привезли?

– Говорю ж тебе – книжку писать. У меня пока вдохновения нет. Будем ждать, когда появится. А пока тут посидим. Тихо и мухи не кусают.

– Скрываемся, значит?

– Ты не слишком много вопросов задаешь, голуба? Тебе денег дали? Дали. Условия договора соблюли? Соблюли. Месяц отдохни. Поняла?

Дружелюбно-панибратская физиономия депутата Лапутина неприметно изменилась. Не вальяжно-ласково он теперь смотрел – с нехорошим прищуром, и улыбался оскальцем ровных, белоснежных зубов.

– Поняла, – кротко ответила Вероника. – Ярослав Алексеевич, а телефон у вас есть? Мне нужно сделать пару звонков, а я только что обнаружила, что мой мобильник – тю-тю. Сумку разрезали, наверное, пока мы с Сашей по базару ходили, телефон и бумажник украли.

– Ну? Это обидно. Не грусти, как только вернемся, я тебе такой телефон подарю – закачаешься! Самой последней модели, как бортовой компьютер на станции «Мир». А мой аппарат вон, на столике. Бери, когда надо.

Взяв не по-мужски крошечный телефон в руки, Вероника поняла злую шутку Лапутина. «Нокия» недвусмысленно объявляла о том, что сети нет. Нет и, очевидно, быть не может. Не берет, не ловится, слишком далеко пролегают воздушные пути незримых волн, цепляются за верхушки сосен, не доходят до затерянного в лесу домика. Слишком крупна ячея невидимой сети. С лапутинским оскалом смотрит на Веронику чучело лисы, побитое молью, мексиканские поэты ждут в спальне, а над всем этим – снег, и серое низкое небо, и равнодушное, бессмертное божество.

* * *

Три дня подряд валил стеной снег, Лапутин не выпускал из рук бокал виски, радио журчало без умолку, и уже куча выдохшихся батареек громоздилась на шахматном столике. Вероника готовила, прибирала дом, читала стихи и плакала. Но это еще не все. У нее появился друг. Не чучело лисы, не мышка-полевка, не депутат-алкоголик. Другом Веронике стала картина на стене. Безыскусный пейзаж – речка и бережок и старая лодка на привязи у берега. Но столько покоя и утешения (последнего утешения) было в среднерусском этом ландшафтике, в несмелых, бледных красках, в рассветном настроении, что Вероника ложилась на кровати – головой в изножье – и смотрела на картину долго-долго... Знатоки изобразительного искусства наверняка подыскали бы какой-то умный термин для эффекта, которого своими силами научилась добиваться Вера. Если смотреть пристально, ни на что не отвлекаясь, – пейзаж превращался в реальный, несмелые мазки песка и волн обретали вещественность, и уже слышались шорохи, плески, потайные звуки природы...

Вероника тоже пробовала пить. Три глотка из плоской бутылки с розой на этикетке совершили волшебство. В тот вечер она смотрела на пейзаж особенно сосредоточенно и совсем не удивилась, когда рамки картины стали расплываться, а на берегу вспыхнул незаметный раньше костер, и кто-то поманил ее...

У костра, прямо на песчаном берегу, сидела женщина. Изможденная, худая, с глубоко ввалившимися глазами, растрепанными прядями волос, она была бы страшна – если бы не одно обстоятельство. Женщина находилась на последнем сроке беременности. Огромный, уже опустившийся в предродовом ожидании живот оттопыривал черно-красную ветхую юбку.

– Ты пришла? Я звала тебя. Я рада тебе.

Ее голос не был человеческим. В нем слышались шорох песка, и плеск волн, и интонации механической китаянки из будильника, из прошлой жизни. Не найдя, что ответить, Вероника опустилась рядом с женщиной на прохладный песок.