Лев любит Екатерину - Ольга Игоревна Елисеева

Едва умолкла пальба за стенами кремля, Вениамин поднял чудотворную икону Казанской Божьей Матери и, превозмогая тяжесть древних досок, двинулся к выходу из собора. За ним потянулся клир и причет, хор и все, кто был. Огромной змеей пополз крестный ход вокруг укреплений. Адский жар дышал на людей, слышно было, как гудит огонь за кирпичной кладкой и с грохотом рушатся выгоревшие дома.

Ветер был на стороне Самозванца. Удалой разбойник, пришедший с ним из степей, он дул прямо на крепость. Высокие столбы пламени вставали выше стен. Когда пожар захватит внутренности кремля, его каменные кишки и сердце, настанет конец.

Три раза обошел Вениамин крепость, не позволив служкам подхватить себя под руки. Сам нес икону, как дорогое дитя. И как мать-старуху, которую не бросишь среди беды. И как единственную надежду. Шесть тысяч человек рыдали хором: «Тебе Бога молим!»

Уже смеркалось, когда ветер поворотил от кремля. Сначала все стихло, а потом издалека пришел свежий бриз, не пропитанный гарью. Он слабо обдувал красные, пропеченные жаром лица, летел за Казанку, подхватывал пепел и труху древесного угля. А потом вдруг начал крепчать, заставляя пожар разгораться с новой силой. Небесный шквал гнал огненное море прочь от города, к лагерю Самозванца. Ни гладь реки, ни Арское поле не стали для него преградой. Смерч пламени сыпал искрами и бил хвостом по земле, оставляя длинные черные полосы. И через тридцать лет на тех местах ничего не росло, почва так спрессовалась и прогорела, что по ней можно было стучать ножом – звук выходил, как от фарфоровой чашки.

В ужасе люди смотрели со стен на красную ночь. Не было ни заката, ни мглы. Облака густого дыма закрывали небо, а город снизу светился тысячами не затушенных костров. Утром все ожидали нового штурма и знали, что не выдержат.

Рассвет вошел в кремль крадучись. Измученные горожане и солдаты спали вповалку, кто где притулился. На ступенях храма, на паперти, прямо на земле. Караульные и те висели на ружьях, падая от усталости. Духота была тому причиной. Некоторые задохнувшись во сне, у иных остановилось сердце. И вот серый туман, скорее дымный, чем влажный, прорезал громкий вопль. Кричала Лиза. Она взобралась на стену, чтобы увидеть лагерь Самозванца.

Сначала решили, что начался приступ, и повскакали с мест. Но потом увидели, что баба смеется и машет руками – сумасшедшая.

– Ушли! Ушли! Смотрите, там гусары!

Ринувшиеся к брустверу люди чуть не затоптали ее. Действительно, по выжженным остаткам лагеря разъезжали всадники в гусарской форме. И от них к городу уже во весь опор мчался вестовой, придерживая рукой треуголку.

– Вы живы?! – заорал он под воротами. – Слава богу! У меня пакет от полковника Михельсона губернатору Бранту.

– Где злодеи? – спрашивали его со стен.

– Бежали от огня! Даже добычу побросали! Отпирайте же скорее, тут много бродит сволочи!

Павел Сергеевич с гарнизоном выступил навстречу спасителям. Он узнал, что накануне Михельсон уже дрался на подступах к городу. Десять дней назад он вышел из Уфы, освободил Осу, форсировал Каму и вчера был в пятидесяти верстах от Казани. Слышал пушечную пальбу, видел багровое зарево на небе. Но изнуренные лошади отказывались двигаться. Пугачева предупредили, что идет его старинный преследователь, и он ретировался на семь верст от города к Царицыну. Там Михельсон настиг, наконец, своего грозного беглеца и принудил к прямому бою. Драка длилась пять часов, мятежники проявили крайнее ожесточение и оставили на поле до восьмисот человек. В темноте ночи Самозванец вновь улизнул, а усталость отряда не позволили Ивану Ивановичу пуститься вдогонку.

– Мы гнали к вам, как могли, – сказал он Павлу. – Один день, и город был бы спасен.

– Город спасен, – тихо отозвался генерал, со смущением глядя под ноги. – Покровами Пресвятой Богородицы.