Цветок на камне - Лора Бекитт

У них с Камраном было немного времени для того, чтобы побыть наедине, и они быстро пошли по тропинке в сторону от лагеря.

Заснеженные хребты сменили свой цвет с белого на розовый, потом на янтарный. Солнце разогнало утренний туман, и его свет золотым потоком лился на склоны гор.

Казалось, на многие расстояния — только безлюдье, покой и тишина.

— Сложно представить, что где-то идет война. Иногда мне нелегко бывает понять, почему, вместо того чтобы бежать от нее, мы продолжаем ее искать, — не выдержав, заметил Камран и получил ответ:

— Ты знаешь почему. Я никогда не смогу смириться с прошлым, не смогу его забыть, а потому должна что-то делать. Мне странно слышать твои слова. Разве воин должен бежать от войны?

«Прошлое — прибежище отчаявшихся, — подумал Камран. — Нельзя бесконечно оглядываться назад, надо смотреть вперед». Подумал, но промолчал. Мог ли он, имел ли право сказать такое матери, потерявшей детей?

— Я говорю о тебе, Жасмин. Это — не твое. Ты осталась жить, значит, должна жить. Только не так, а по-другому.

Асмик повернулась к нему:

— У меня плохо получается то, что я делаю?

— Хорошо. Так хорошо, что иногда мне становится страшно.

Женщина остановилась и прошептала:

— Чего ты хочешь, Камран?

Он тяжело промолвил:

— Я не знаю. Однако я до сих пор верю в то, что в этом огромном мире есть место, где мы сможем быть счастливы. Мне бесконечно жаль, что путь туда заказан и мне, и тебе.

Асмик опустила голову. Это она лишила его всего, его, единственного человека, которого еще могла сделать счастливым.

Он ничего от нее не требовал, он любил ее нежно, печально, с каким-то безнадежным смирением. То была страстная, упрямая привязанность, он отдал себя ей всецело и навсегда.

Они дошли до укромного уголка. Здесь были не только камни, но и трава; солнце мягко освещало землю. На мгновение женщина прислонилась спиной к холодной каменной стене, а потом принялась раздеваться.

Перешагнула через ворох одежды, приблизилась к Камрану, сверкая белоснежным упругим телом, и положила прохладные ладони ему на грудь.

— Я здесь.

Камран не был уверен, что она здесь. Он не был уверен в этом с тех пор, как впервые увидел ее после долгой разлуки. Однако ему не хотелось об этом думать. Он обнял Асмик, и страсть пронзила его душу и тело. У них было мало времени, тогда как Камран мечтал о том, чтобы когда-нибудь выдалась целая ночь, безумная ночь, в течение которой он мог бы сжимать Асмик в объятиях, не думая ни о чем, ни о чем не жалея и ничего не боясь.

Он знал, что напрасно надеется, так же как был уверен в том, что Асмик ничего не чувствует. То была жалкая подачка, простая уступка его желанию.

— Тебе никогда не казалось, что судьба подарила нам новую встречу не в награду, а в наказание? — неожиданно прошептала женщина.

— Нет, — ответил мужчина, нежно гладя ее волосы. — Я давно хотел спросить: неужели ты до сих пор считаешь, будто все, что случилось между нами до нашей разлуки, было ошибкой?

— Если бы я так думала, я не была бы с тобой.

Они пошли обратно. Хотя Камран только что обладал этой женщиной, он не испытывал удовлетворения. Он нуждался в другом. Чтобы она была не воинственной и беспощадной, а безмятежной и кроткой, чтобы она держала в руках не саблю, а ребенка. Он понимал, что все, чем она сейчас живет, навеяно горем, внушено чувством вины, вызвано отчаянием. И ему опять-таки оставалось только ждать, ждать, пока она вновь будет готова впустить в свое сердце любовь.

По дороге к берегам Зайенде-Руд отряд Асета наткнулся на селение, жителей которого согнали с насиженного места.

Асмик всегда трогало то, как крестьяне прощаются со своей родиной: мужчины падали на колени и целовали землю, от горестных воплей женщин, казалось, содрогались скалы. Она ненавидела страшный запах выжженной земли и выражение безнадежности в глазах людей.

Они напали неожиданно, сверху, с гор, и внесли смятение в ряды арабов, сопровождавших колонну переселенцев. Губы мужчин были плотно сжаты, а выражения лиц казались тяжелее камня. Клинки хладнокровно опускались на головы и плечи врагов.

Крестьяне сначала растерялись, а после в считанные секунды, мирные и покорные, они превратились в грозную силу: бросались на своих обидчиков и расправлялись с ними едва ли не голыми руками.

Асмик билась наравне с мужчинами и, кроме внешности, отличалась от них только одним: полным отсутствием волнения и страха. В тот миг, когда людьми овладевали звериные инстинкты, слепое животное возбуждение, когда не надо было думать и помнить, а только рваться вперед, Асмик начинала чувствовать, как в далеком уголке ее превратившейся в мертвую пустыню души начинает теплиться жизнь. Она не боялась смерти, ибо та давно побывала у нее в гостях и забрала то, без чего не имело смысла жить.

А Камран боялся. Он не столько сражался, сколько старался защитить Асмик. Он будто бы обладал десятком глаз и рук — так стремительны и точны были его движения, безошибочен взгляд. А вот сердце, сердце у него было только одно, и оно обливалось кровью от страха потерять любимую женщину.

Все завершилось успешно. Большая часть арабов была перебита, нескольких отправили к их предводителям с указанием передать, чтобы они больше не смели ступать на эту землю.

Когда крестьяне благодарили тех, кто неожиданно пришел к ним на помощь, в их глазах стояли слезы. Асмик сохраняла невозмутимость. Убедившись, что крестьянам больше ничто не угрожает, она молча повернулась и устремилась обратно в горы вместе с другими воинами.

Беда, как это обычно бывает, пришла неожиданно. Еще утром Вардан спокойно работал в поле, а в полдень к нему прибежала испуганная Аревик и сказала, что в селение прибыл большой отряд арабов и всем взрослым жителям Луйса велено собраться на площади перед церковью.

Вардан приказал дочери возвращаться домой, а сам вместе с тремя работниками поспешил на площадь. В середине дня воздух утратил свежесть, пыль поднималась из-под ног удушливым облаком. Всюду, куда хватало глаз, белели обновленные по весне дома и цветущие сады, отчего казалось, будто Луйс присыпало снегом. По пути Вардан встретил нескольких односельчан; они растерянно и возбужденно переговаривались.

— Не знаю, чем это закончится, — тревожно произнес один из мужчин. — В доме моего соседа спрятаны двое раненых, а два дня назад мы отправили в горы большую повозку с продуктами и вещами.

Вардан кивнул. Он сам отдал хуррамитам часть посевного зерна и одежду, которую за зиму сшили женщины.

Площадь напоминала огромный развороченный улей, смятенное разноголосое царство. Угрюмые седобородые старики, готовые заплакать женщины, запальчиво жестикулирующая молодежь. Глаза мужчин смотрели бесстрашно, по-звериному остро, кулаки были сжаты, но невозмутимые арабы, похоже, не замечали этого. Их было почти вполовину меньше, чем жителей селения, но они были хорошо обучены воинскому искусству, и у них имелось много оружия.