Неукротимая Анжелика - Анн Голон

Анжелика ощутила давящий взгляд, подняла глаза и отодвинулась назад.

Он повелительно махнул рукой:

— Иди сюда.

Она шла неторопливо, кончиком бабуши отбрасывая с тропинки камушки. Под серебряными пряжками, стягивавшими ее штаны у колена, выступали уже окрепшие и загоревшие икры. Корьяно был прав. У пленницы пополнели щеки и восстановился матово-теплый цвет лица. Д'Эскренвиль схватил ее за плечо и, нагнувшись, процедил с обычной издевкой:

— Возрадуйся, сыне! Этих поповских дочек, знаешь ли, не тронули…

Она посмотрела на него, не зная, принимать ли его слова всерьез. В серых глазах пирата мерцали необычные искорки.

— Я очень рада, — сухо проговорила она.

Он не заявил, что поступил так ради нее. Только вытащил ее на тропу и заставил подниматься рядом с собой по крутому боку возвышавшейся над морем горы. Сквозь рукав она ощущала жар его руки и дрожь, пробегавшую по ней.

— Не смотри на меня так, словно я собираюсь тебя пожрать. Или ты принимаешь меня за Минотавра?

— Нет, за того, кто вы есть.

— То есть?..

— Ужас Средиземноморья.

Он остался доволен ответом и сильнее сжал ее плечо. Они поднялись уже на самую вершину. Внизу, на голубой глади залива, виднелся «Гермес», отражаясь, словно красивая игрушка, в муаровой глубине.

— Закрой глаза, — скомандовал д'Эскренвиль.

Анжелика вздрогнула. Какую еще жестокую игру он придумал? Его лицо исказила гримаса бешенства.

— Закрой глаза, тварь!

Для верности он прикрыл ей глаза ладонью и протащил немного вперед, прижимая к себе. Потом отнял руку.

— Теперь смотри.

— О!

Они оказались на площадке, где стояли руины храма. Три белые, словно из соли сделанные, ступени вели к портику, вымощенному мраморными плитами, сквозь щели между которыми пробивались невысокие растеньица. А дальше, за кустами малины с желтыми и красными ягодами, начиналось чудо: два длинных ряда статуй, совершенно целых, словно замерших в танце и пронизанных солнцем на фоне небесной лазури.

— Что это? — прошептала Анжелика.

— Богини.

Он медленно повел ее посреди этих мраморных улыбок и нежно изгибавшихся рук, по этому божественному сборищу, навевавшему теперь тоску, потому что там никто уже не курил благовоний — только пахло малиной — и никто не возносил молений — только слышался шум прибоя. Увлеченная чудесным зрелищем Анжелика не замечала, что он продолжал прижимать ее к себе. В конце ряда статуй, на возвышении, стояла статуя ребенка, торжествующего божка с луком в руках, чудесного белоснежного малютки, овеваемого ветрами.

— Эрос!

— Как он хорош! Это ведь бог любви, не так ли?

— А он когда-нибудь попадал в вас своей стрелой?

Пират отошел в сторону и нервно похлопывал кончиком хлыста по сапогам. Очарование храма пропало. Анжелика не отвечала и в поисках тени прислонилась к цоколю статуи Афродиты.

— Вы, должно быть, так же хороши, когда увлечены любовью, — снова заговорил он спустя несколько минут. Его взор обежал статуи богинь и вернулся к Анжелике. Она не понимала его. Чего он хочет?..

— Ты думаешь, твое высокомерие подействовало на меня, и потому я не прихожу ночью поучить тебя, как следовало бы. Слишком много воображаешь о себе, дело вовсе не в этом. Не было еще рабыни, которая посмела бы противостоять Ужасу Средиземноморья. Просто мне надоели вопли и сопротивление. Разок это забавно, придает пикантности, но потом надоедает. Ты что, не можешь быть полюбезнее со мной?

Она ответила холодным взглядом, которого он не заметил, потому что принялся ходить взад и вперед, стуча каблуками по мраморному полу храма и перебивая ритмичное стрекотание цикад.

— Влюбленная, вы должны быть очень хороши, — вдруг глухо заговорил пират.

— У вас было такое лицо, когда вы лежали ночью у меня на руках с закрытыми глазами и шептали еле слышно: «Любимый мой!».

Отвечая на ее недоумевающий взгляд, он добавил:

— Вы не можете этого помнить. Вы были тогда больны, бредили. Но я не могу этого забыть. Мне все представляется ваше лицо, каким оно было тогда. Вы должны быть очень хороши в объятиях человека, которого любите.

Он подошел к статуе Эроса, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на чувство.

— Я бы хотел быть таким человеком. Я хотел бы, чтобы вы меня полюбили.

Анжелика ждала чего угодно, но не этого.

— Полюбить вас! Вас!.. — Она разразилась смехом. Какая нелепость! Разве маркиз не знает, что он — мерзкое существо, погрязшее в преступлениях, злобный и бессердечный мучитель людей? И хочет, чтобы его любили!..

Ее звонкий смех раздавался так громко в безлюдной тишине. Насмешливое эхо повторило его, и ветер унес отзвук вдаль.

— …Полюбить вас! Вас!..

Маркиз д'Эскренвиль покрылся мраморной бледностью. Он подошел к Анжелике и, размахнувшись, ударил ее раз и другой по щеке. Она ощутила во рту соленый вкус крови. Он ударил опять, и она упала к его ногам. Изо рта у нее текла струйка крови.

— Еще смеется! — крикнул он, задыхаясь. — Ах ты, тварь!.. Да как ты посмела! Ты еще хуже той, другой! Хуже всех! Я тебя продам! Я тебя продам злому старому паше, рыночному торговцу, мавру, злодею, который тебя замучит… Но ты уж ни на кого не посмотришь с выражением любви… Это я запрещаю… А теперь убирайся! Убирайся! Я не хочу, чтобы на меня напустился Корьяно со своими людьми… Убирайся, пока я тебя не убил!..

Через день оба корабля флибустьеров бросили якорь перед островом Санторин. Маркиз д'Эскренвиль вышел из своей каюты, где пролежал два дня, куря гашиш.

— Ты все-таки завел меня, куда хотел, ах ты, чертов собиратель! — закричал он, с ненавистью глядя на Савари. — Ну, что тебе светит на этой голой скале? Коз тут не больше, чем в других местах, даже меньше. Смотри, не вздумай обманывать меня, ты, старый лис.

Мэтр Савари убедительно доказывал, что тут можно будет собрать больше ладана, чем в других местах, но пират продолжал сомневаться.

— Не понимаю, где твои козлы могут тут вымазаться в этой смоле. Тут же ни деревца, ни кустика нет.

И действительно, Санторин, в древности называвшийся Терой, не походил на другие острова. Это было чудо природы, утес высотой в сотни три туазов, в цветной чаше которого, напоминавшей неаполитанский шербет, содержались все тайны этой земли. Между бурыми камнями виднелись прослойки черного пепла, поверх лежала красная глина, прорезанная белыми жилками пемзы, — так что можно было догадаться, что этот странный остров был просто частью кратера вулкана, а в середине кратера располагался рейд, где останавливались корабли. По другую сторону рейда находился островок Терасья — другая часть кратера. Подземный вулкан не переставал действовать. Жители острова жаловались на частые вспышки, от которых тряслись их глинобитные мазанки, а из моря вылетали залпы лавы, снова падавшие на дно.