Время дикой орхидеи - Николь Фосселер

Взгляд ее упал на Дэвида. Лицо ее просветлело. Глаза как две синие звезды на загорелом лице, он бежал к ней по траве изо всех сил, и она раскрыла объятия.

Он с разбегу бросился ей в руки. Прижавшись лицом к ее плечу, он вцепился в нее, его маленькое тело тряслось – он задыхался и всхлипывал.

– Что случилось? – бормотала Георгина в его волосы, которые пахли солнечным теплом, свежо и сладко, как растительные соки, и немного солью, и гладила его по спине.

– Дункан дурак? – спросил он, уткнувшись ей в шею.

– Вы поссорились?

Дэвид горячо закивал:

– И он меня толкнул.

Георгина подняла голову и огляделась.

Не имело смысла запрещать им этот лесок, уж слишком он был притягателен для детских чувств, оба мальчика были слишком любопытными и живыми. Однажды Георгина еще раз нырнула в этот зеленоватый свет двух комнат, в тот мир, напоминавший подводный. Прочно держа сердце закрытым, глухим и слепым для воспоминаний, она обращала внимание лишь на то, чтобы обнаружить опасные места в древесине и каменной кладке, о которые дети могли бы пораниться. То, что оставалось здесь от ее времени с Рахарио, она машинально собрала и небрежно сунула в выдвижной ящик умывального столика; только проржавевшую бритву взяла с собой, чтобы выбросить, прежде чем окончательно повернуться к павильону спиной, передав его детям.

Я заберу у тебя все, что тебе мило и дорого.

Огненный шар страха взорвался у нее внутри. Крепче, чем необходимо, она схватила Дэвида, отстранила его от себя и строго посмотрела ему в лицо:

– Где твой брат?

Он пожал плечами, высвободил из ее хватки руку и показал назад, в сторону стены. На море за стеной.

– Он сказал, я еще маленький. – Глаза его наполнились слезами. – Только ему можно. Только одному, он сказал.

– Я сейчас, мисс Георгина. – В два-три широких шага Ах Тонг оказался рядом с ней и взял за руку Дэвида, который уже начал всхлипывать.

Георгина вскочила и побежала, и жесткая трава колола ей ступни.

Она выбежала за ворота, пересекла Бич-роуд в тесном просвете между паланкином и воловьей упряжкой и помчалась к пологому откосу.

Он стоял в воде по самые бедра, покачиваясь в движении волн на мягком, податливом дне.

Он не слышал, как она звала его.

Словно в трансе, он простер руки, предлагая себя морскому богу в качестве жертвы.

Волна за волной накатывали на мальчика, высоко вздымаясь и бушуя, лишь вплотную перед ним растекаясь плоско и мягко. Беглый, текучий хищник, охвативший ее сына и обласкивающий его, приготовившись на следующем вдохе схватить его и поглотить.

В ореоле брызг Георгина вбежала в воду, платье промокло, царапины на ступнях и ссадины горели от соли. Она бросилась к сыну, схватила его и потащила к берегу, он оказался очень тяжелым.

Дункан закричал, как будто она живьем сдирала с него кожу, отбивался от нее, пинал ногами. Пока ее ноги не подломились и она не осела в мокрый песок, исчерканный тонкими, пенистыми языками воды.

Из последних сил она пыталась удержать сопротивляющегося мальчика – он выворачивался из ее рук, упирался в нее, дрался.

Рвался назад в море.

Пока не иссякли и его силы, а крики не перешли в безудержный плач. Он вцепился в мать и выплакивал свое горе на ее груди.

Георгина покачивала сына в объятиях, свое красивое, дикое морское дитя. Она гладила его по мокрым волосам, деля с ним его тоску. Его боль. Его ярость.

На следующий день Георгина начала учить сыновей плавать, сначала Дункана, потом Дэвида.

И попросила Пола об их переезде.

Вон из Л’Эспуара. Подальше от моря.