Влюбленные женщины - Дэвид Герберт Лоуренс

Беркин молчал, пораженный.

— Каким образом? — спросил он.

— Полюбив, — ответила она с вызовом.

Он вспыхнул от гнева, потом, взяв себя в руки, продолжил:

— Как я уже говорил, я не верю в такую любовь. Любовь нужна тебе, чтобы потакать твоему эгоизму, быть на посылках. Для тебя и всех остальных любовь — это процесс подчинения. Мне это ненавистно.

— Неправда, — воскликнула Урсула, откидывая голову назад движением кобры. Глаза ее пылали. — Это процесс расцвета… я хочу испытывать гордость…

— Вот-вот, один гордый, другой смиренный, затем смиренный подчиняется гордому… знаю я таких, знаю и то, как они умеют любить. Тик-так, тик-так — вечный танец противоположностей, — сухо отозвался он.

— Ты уверен, что знаешь, как я могу любить? — спросила она с недоброй усмешкой.

— Да, уверен, — ответил Беркин.

— Какая самонадеянность! — сказала Урсула. — Такая самонадеянность застит глаза. И она же говорит о том, что ты не прав.

Он огорченно молчал.

Они спорили до тех пор, пока оба не почувствовали, что силы иссякли.

— Расскажи мне о себе и своей семье, — попросил Беркин.

Урсула стала рассказывать о Брэнгуэнах, о матери, о Скребенском — ее первой любви и о последующих встречах. Она говорила, а он сидел, боясь пошевелиться, и слушал. Слушал с благоговением. Она рассказывала о том, что ее мучило или ставило в тупик, ее лицо было красиво и полно недоумения, и казалось, его душа от ее рассказов наполняется светом и покоем, согревается теплом этой прекрасной натуры.

«Ах, если б она и в самом деле могла отдать себя полностью мужчине», — думал Беркин страстно и безнадежно. И в то же время у него появилось желание пошутить.

— Мы все ужасно страдали, — насмешливо сказал он.

Урсула взглянула на него, лицо ее вдруг осветила вспышка радости, в глазах зажегся озорной огонек.

— А ведь правда! — беспечно воскликнула она. — Как это глупо!

— Глупее не бывает, — согласился он. — Страдание мне наскучило.

— И мне тоже.

Его почти пугала безрассудная отвага ее прелестного лица. Перед ним была женщина, которая могла дойти во всем до конца — и в аду, и в раю. Но он ей не доверял — он боялся женщин, способных на такую импульсивность, обладающих такой опасной разрушительной силой. И при этом внутренне ликовал.

Урсула подошла к нему, положила руку на плечо, остановила на нем взгляд своих удивительных золотистых глаз, в них была нежность, но в глубине плясали чертенята.

— Скажи, что любишь меня, назови любимой, — попросила она.

Он тоже заглянул ей в глаза, все понял, и на его лице заиграла сардоническая усмешка.

— Я достаточно сильно люблю тебя, — сказал он решительно. — Но мне хочется другого.

— Но почему? Почему? — настаивала она, склоняя к нему прелестное светлое лицо. — Разве этого недостаточно?

— Потому что мы можем пойти дальше, — ответил Беркин, обнимая ее.

— Нет, не можем, — проговорила Урсула томным, слабеющим голосом. — Мы можем только любить друг друга. Скажи мне «любимая».

Она обвила руками его шею. Беркин заключил ее в объятия и, покрывая нежными поцелуями, шептал голосом, в котором смешались любовь, ирония и покорность:

— Да, любимая… да, любовь моя. Пусть будет только любовь. Я люблю тебя. Все остальное мне до смерти надоело.

— Вот и хорошо, — прошептала она, прижимаясь к нему все нежнее.