Лихорадка - Лорен Де Стефано

Лишь после того, как эти слова срываются у меня с языка, я понимаю, как сильно нуждалась в том, чтобы высказать их вслух. Они повисают в воздухе. И теперь у меня только одно желание — уйти от них. Оставить правду позади. Потому что если я ничего не могу с ней поделать, то уж определенно не хочу смотреть ей в глаза.

Я сворачиваю с дороги и начинаю спускаться по склону, стараясь не поскользнуться на траве, густо покрытой росой. В более солнечном городе с более чистым воздухом в таком месте распускались бы цветы. Здесь же внизу нет ничего, кроме мелкого ручья и сухих переплетенных кустов. Я уже размышляла об этом, когда приходила сюда в прошлый раз. Мне было необходимо на какое-то время скрыться от хаоса, создаваемого сиротами, и это место показалось мне безопасным, окутанным солнечным светом и несущим влажный земляной запах весны.

Сегодня здесь другой запах. Я не сразу понимаю, что это, а Сайлас хватает меня за руку и приказывает не смотреть.

Он опоздал. Я уже увидела мертвую девушку, лежащую лицом вверх на мелководье. Ее глаза полны облаков.

Кусочков яркого света так много, что глазам больно. Я стою неподвижно, сжав губы, и смотрю сквозь них. Я не различаю ни черты лица девушки, ни цвет ее волос. Происходит нечто странное. Вместо этого я вижу ее кости. Я смотрю прямо сквозь ее кожу и плоть, почерневшую и застывшую. Я вижу разорванную мышцу, которая раньше была ее сердцем. Именно туда попала пуля Сборщика.

Слова Сайласа доносятся будто через вату. Он толкает меня, пытается заставить двигаться. Я не чувствую своего тела и похожа на марионетку: когда он тянет меня вверх по склону, мои ноги и руки вяло шевелятся. А потом Сайлас садится рядом со мной на бордюр тротуара и смотрит, как я упираюсь в бетон обеими руками.

Постепенно кровь снова начинает течь. Пятна света уменьшаются и исчезают.

— Это могла быть я, — шепчу я.

Сайлас наблюдает за мной.

— Нас было трое, — добавляю я, — выбрали трех. Остальных застрелили и где-то выбросили. Оставили гнить в канаве до тех пор, пока их кто-нибудь не кремирует.

Произнесенные вслух, эти слова звучат ужасно. Наверное, я должна плакать или даже впасть в истерику. Но я почему-то ничего не чувствую. Я гневно трясу головой, непонятно зачем.

Сайлас говорит:

— В канавах нужна осторожность. Никогда не знаешь, что там найдешь.

— Это должна была быть я, — шепчу я.

— Почему? — спрашивает он.

— Потому что я не хотела выходить замуж, — объясняю я ему. — Одна из моих сестер по мужу хотела. Вторая… она смогла признать, что замужество лучше, чем смерть, и смирилась с этим. А я… оттолкнула. Меня могли убить прямо в той шеренге, но по какой-то нелепой причине — избрали, а я отвергла этот «подарок». Я один раз чуть не погибла, пытаясь сбежать.

— Похоже, тебя это не остановило, — замечает Сайлас. — Ты ведь сейчас сидишь здесь.

Я качаю головой:

— Не остановило.

Оглядываюсь через плечо на канаву, но под этим углом мне не видно, что именно плавает на мелководье. Сайлас осторожно подставляет палец мне под подбородок, выжидает мгновение, а потом поворачивает мое лицо к себе.

— Может быть, та девушка предпочла заключению смерть, — говорит он. — Может быть, она посмотрела прямо в дуло пистолета и сказала: «А идите вы!»

— Вряд ли, — не соглашаюсь я.

— Прекращай это. Что из того, что ты сбежала? За это ты еще не заслуживаешь смерти!

Я разглаживаю джинсы на бедрах, смотрю, как ветер гонит по тротуару листья. Вспоминаю жаркие, рыдающие вздохи Линдена у меня на плече. Роуз, неподвижную и изящную на своем смертном одре, грациозно восходящую к кончине. Кровь на простынях Сесилии. Как колотилось мое сердце — иногда от ужаса, иногда — от возбуждения. Акул в воде. Дорожные схемы в бумажных домах моего мужа. Поцелуи, у которых был вкус леденцов, осеннего ветра и затхлого воздуха лаборатории. Постоянные. Неотвратимые.

У лежащей в канаве девушки не будет подобных воспоминаний. Ее плоть распадется до костей, череп обнажится, оскаливая зубы. Волосы оторвутся. Ребра, тазовые кости и локти продержатся, сколько смогут; но в конце концов девушка превратится в куски на куче других кусков, а потом — в пепел.

— Мне очень жаль, — шепчу я, но она этого не слышит.

— Пошли, — говорит Сайлас, поднимая меня за запястья. — Давай займемся чем-нибудь приятным.

— Например? — спрашиваю я.

Он забрасывает руку мне на плечо в преувеличенно-дружеском жесте, но, по-моему, просто помогает не упасть. И это очень кстати, потому что в голове у меня все туманится.

— Например, починим унитаз на втором этаже. Кто-то этим утром спустил в него кубики с азбукой.

Я невольно смеюсь.

— Мне надо было стирать постельное белье, — признаюсь я.

— Везет же! — откликается он.

Мы возвращаемся домой, болтая о домашних делах и липких пятнах, которые дети оставляют на клавишах рояля и под столами. Мертвая девушка следует за мной призраком, повисает у меня на плечах, шепчет на ухо снова и снова: «Это должна была быть ты».

Вечером мне не удается заставить себя есть. От одного взгляда на горячий куриный суп к горлу подступает едкая желчь. Лапша кажется мне руками, ногами и пальцами — кусочками, которые уже никогда не соединятся в единое целое. Я быстро выхожу из-за стола и обещаю Клэр, что помогу мыть посуду после того, как приму душ.

Она хмурится. Уголки ее губ стекают вниз, словно тают. Я содрогаюсь и поспешно поднимаюсь наверх.

Боль. Все мышцы болят, словно у меня ломка после «ангельской крови». Бег, сон на жестком, застеленном одним одеялом полу… Я встаю под потоки горячей воды, но это лишь усиливает новый приступ головокружения. Кафельный пол накреняется под ногами так резко и стремительно, что приходится сесть.

Скорчившись под струями воды, я думаю, что ошиблась, решив, будто весна уже пришла. Наверное, выходя из дома, мне надо было надеть куртку поверх свитера, потому что горячая вода не прогоняет холода, который угнездился глубоко у меня в костях. Мне кажется, что если я сейчас отпущу вешалку для полотенец, то вообще выпаду из реальности.

Я сижу в ванной так долго, что Габриель начинает стучать в дверь и звать меня. Наверное, он стучит уже давно: открыв глаза, я обнаруживаю, что по-прежнему сижу на мокром кафеле, но вода уже холодная. Он говорит:

— Если ты не отзовешься, я войду.

— Нет, — говорю я. Мой голос отражается от кафельных плиток, заставляя это слабое, легковесное слово звучать громче. — Со мной все нормально. — Я поднимаю руку и заворачиваю кран. Вода с резким воем прекращает литься. — Я уже вытираюсь.

Наверное, вид у меня просто ужасный: когда я снова выхожу на кухню, опираясь на руку Габриеля, сироты разбегаются. Клэр кладет губку, промокает руки кухонным полотенцем и прижимает обратную сторону кисти к моему лбу.