Прикосновение - Колин Маккалоу

Наутро Руби явилась к прикованной к постели Элизабет с огромной охапкой гладиолусов, львиного зева и дельфиниума из сада путешествующей Теодоры Дженкинс.

Элизабет просияла:

— О, Руби, как я рада тебя видеть! Александр рассказал, что со мной случилось?

— Конечно. — Руби бесцеремонно сунула цветы возмущенно молчащей миссис Саммерс. — Давай, Мэгги, поищи для них вазу да смени вывеску — уж больно на гусеницу смахиваешь.

— На гусеницу? — переспросила Элизабет, когда экономка вышла.

— Вообще-то я хотела сказать «на слизняка», но удержалась. Тебе с ней еще жить.

— Я ее боюсь.

— Не поддавайся! Мэгги Саммерс — брюзга, но тебе она ничего не сделает: муж держит ее в ежовых рукавицах. А он без разрешения Александра и пальцем не шевельнет.

— Она завидует мне из-за ребенка.

— Это понятно. — Руби примостилась в кресле, как экзотическая птица на ветке, и улыбнулась Элизабет, поблескивая глазами и показывая ямочки на щеках. — Ну же, крошка, не хандри! Я уже послала в Сидней за книгами, которые тебе понравятся — чем пикантнее, тем лучше, а еще привезла карты — буду учить тебя играть в покер и кункен.

— Пресвитерианам не разрешается играть в карты, — с легким вызовом напомнила Элизабет.

— Знаешь, вообще-то я против Бога не иду, но когда мне забивают голову всякой чепухой, могу и взбеситься! — отозвалась Руби. — Александр говорит, тебе еще десять недель лежать пластом, только пить да писать. Так что если карты помогут тебе скоротать время, будем играть в карты.

— Давай сначала поболтаем, — попросила Элизабет, которую переполняли чувства. — Расскажи о себе. Яшма говорит, у тебя есть сын.

— Да, Ли. — Голос Руби смягчился, лицо словно осветилось изнутри. — Лучик света в моей жизни. Мой нефритовый котенок. Ох, как я по нему скучаю!

— Ему сейчас одиннадцать?

— Да. И мы не виделись два с половиной года.

— А его фотография у тебя есть?

— Нет, — отрезала Руби. — Это слишком больно. Я просто закрываю глаза и представляю его себе. Маленький красавчик! Солнышко мое.

— Яшма говорит, он умненький мальчик.

— Щебечет на всех языках, как попугай, но Александр говорит, что курс гуманитарных наук в Оксфорде ему не одолеть, а я так надеялась! Скорее всего, он будет изучать естественные науки в Кембридже.

Элизабет поняла, что эта тема причиняет Руби острую боль, и поспешила сменить ее:

— Скажи, кто такая Гонория Браун?

Зеленые глаза широко раскрылись.

— И ты тоже знаешь? Понятия не имею, кто она, но Александр вечно нахваливает ее — еще бы, воплощенная добродетель, не женщина, а сокровище! Я с ней и рядом не стояла.

— А мне он говорил совсем другое. Объяснял, что восхищается тобой даже больше, чем Гонорией Браун. Ты точно ее не знаешь?

— Ни сном, ни духом.

— Как бы нам про нее разузнать?

— Спросить, — подсказала Руби.

— Нет, он нам не расскажет, увернется или промолчит.

— Скрытный тип! — поддержала Руби.

Недели пронеслись удивительно быстро — благодаря Руби книгам, покеру и Констанс Дьюи, которая приехала провести с Элизабет последние пять недель. Состояние Элизабет не изменилось, от постоянных кровопусканий она была вялой, но отеки слегка уменьшились, приступы болей в животе и рвота прекратились. Сиделка из Сиднея, резкая, деловитая последовательница Флоренс Найтингейл, вымуштровала трех китаянок, как старший сержант подчиненных, а затем вернулась к сэру Эдварду, которому доложила, что за миссис Кинросс присматривают не хуже, чем в Сиднее.

Больше всех страдал Александр, которого вытеснила из повседневной жизни жены Руби, а потом и нерушимый альянс Руби и Констанс. Тем не менее в их обществе Элизабет воспрянула духом; всякий раз, когда Александр проходил мимо ее спальни, оттуда вырывался ее смех. И он спешил удалиться — сконфуженно, неловко, с отвращением сравнивая себя с побитым псом, который прячется от хозяина. Его единственным утешением стала работа: наконец-то доставили тормоза Вестингауза, и Александр лично занялся установкой.

— Оказывается, после женитьбы мужчина теряет душевный покой и свободу, — поделился он открытием с Чарлзом Дьюи.

— Полно, старина, — примирительно ответил Чарлз, — эту цену мы платим за удовольствие иметь компанию в старости и за потомство, которое унаследует наше дело.

— Насчет компании — совершенно согласен, но у тебя нет наследников, только дочери.

— Знаешь, я в конце концов понял, что дочери — это не так уж плохо. Рано или поздно они выйдут замуж и приведут в семью мужчин, которых можно полюбить, как родных сыновей. Своим сыновьям невозможно запретить пьянствовать, распутничать и шататься по игорным домам, а с дочерьми все это не грозит, и подобного поведения со стороны мужей они не потерпят. У Софии прекрасный муж, дальновидный делец, муж Марии управляет Данли лучше, чем я. Если и Генриетта найдет себе такого же славного малого, как сестры, больше мне ничего не надо.

Александр нахмурился:

— Все это хорошо и разумно, дорогой мой Чарлз, но дочери не наследуют отцовскую фамилию.

— Почему бы и нет? — удивился Чарлз. — А если фамилия так много значит для семьи, что мешает хотя бы одному зятю принять ее? И не забывай, что от мужчины его внукам достается ровно четверть крови — не важно, кто у него, дочери или сыновья. Значит, тебе, как истому шотландцу, не дает покоя мысль, что у Элизабет будут девочки, а не мальчики?

— До сих пор наш брак складывался неудачно, — откровенно объяснил Александр, — поэтому, если судьба не сыграет с нами шутку, вероятность может стать реальностью.

— Тебе бы Судный день пророчить.

— Я просто шотландец, ты же сам сказал.

«Тем не менее Чарлз прав, — думал он спустя некоторое время, работая в паровозном депо. — Если Элизабет родит девочек, надо воспитать их так, чтобы они нашли себе достойных мужей, которые согласятся взять фамилию Кинросс. Значит, придется посылать девочек в университет, но при этом позаботиться, чтобы высшее образование не сделало их мужеподобными "синими чулками"».

Под стук молотка Александр Кинросс решил, что его ничто не сломит, ему все нипочем — и больная жена, которая его не любит, и целый выводок девочек и ни единого сына. У него есть своя цель в жизни, и он ее достигнет, а для этого важно, чтобы фамилия, которую он себе выбрал, пережила его самого.

Сэр Эдвард Уайлер с женой прибыли в Кинросс-Хаус сразу после Рождества и поселились в Северной башне — апартаментах, при виде которых леди Уайлер онемела от восторга. Ей выпал случай не только покинуть Сидней в самую жару, но и насладиться сказочной роскошью, которой в Сиднее не найти. Городские слуги в большинстве своем были развязными и нахальными, вели себя, как им заблагорассудится. А в Кинросс-Хаусе царили покой и порядок, и слуги-китайцы были расторопными, предусмотрительными, но не подобострастными. Они держались как ценные работники, которые искренне любят свое дело.