Парижская жена - Пола Маклейн

— Он с ходу составил мнение обо мне, — сказал Эрнест, вернувшись в наш номер в гостинице «Селби». — Я не успел сказать и двух слов, а он уже решил, что я из себя что-то строю. — Нахмурившись, Эрнест мерил шагами комнату. — А что он собой представляет? Не будь он мужем дочери владельца газеты, мел бы сейчас улицы.

— Мне жаль, милый. Думаю, со временем он оценит твою уникальность.

— Дохлый номер. Похоже, он видит во мне начинающего репортера. Я не буду обозревателем, и он посылает меня в командировку.

— Когда?

— Сегодня вечером. В Кингстон — писать о сбежавшем заключенном. Туда ехать пять или шесть часов на поезде, и трудно сказать, сколько придется там торчать.

— А Хиндмарш знает, что у меня в любое время могут начаться схватки?

— Не думаю, что его это волнует.

На прощание я поцеловала Эрнеста и заверила, что все будет хорошо. Он заставил меня поклясться, что я найду себе поддержку, и я ее действительно нашла. У Грега Кларка была очаровательная жена, которая дружески откликнулась на мою просьбу помочь нам найти жилье. Деньги, как и прежде, составляли для нас проблему, положение стало даже серьезнее — ведь каждый лишний десятицентовик мы откладывали на ребенка. Жить в престижных районах, которые она рекомендовала, мы не могли себе позволить, однако на Батхерст-стрит отыскалось вполне приличное жилье. Это была квартирка на четвертом этаже, состоящая из маленьких комнат, расположенных анфиладой, — с колченогой ванной и складным диваном в спальне, странным образом втиснутой между кухней и гостиной. Хотя в квартире отсутствовали уют и шарм, она выходила окнами на угол поместья супругов Коннебль.

Эрнест познакомился с Ральфом и Гарриет Коннебль сразу после войны, когда приехал в Торонто в поисках журналистской работы. Ральф владел канадской сетью дешевых универмагов «Вулворт» и по нашим меркам был богат, как Крез. И он, и его жена, узнав, что мы соседи, стали проявлять ко мне заботу, а я по мере приближения родов все больше радовалась, что рядом есть знакомые люди.

Эрнест вернулся из Кингстона усталый и раздраженный и через несколько дней снова уехал писать о горных работах в Садбери-Бейзин — место, расположенное в два раза дальше от Торонто, чем Кингстон. Он едва нашел время, чтобы осмотреть и одобрить снятую квартиру.

— Послушай, Кошка, я в отчаянии, что не смогу помочь тебе с переездом.

— Дел не так уж много. Найму кого-нибудь переносить тяжести.

— Помочь не могу и вообще думаю — зря мы сюда приехали. Ты все время одна. Я работаю как вол — и что в результате? Кусочки новостей из забытых богом местечек. Какой провал!

— Знаю, ты очень устал, милый. Но все обретет смысл с рождением малыша.

— Надеюсь, ты права.

— Да. Вот увидишь. — И я поцеловала его на прощание.

Наверное, во многом успокаивая себя, я действительно верила, что, если все пройдет хорошо и ребенок родится здоровым, стоит выдержать одинокое существование в холодном Торонто. Тем временем я старалась сделать наш новый дом как можно уютнее. Из Парижа мы привезли в ящиках одежду, посуду и картины. Я наняла уборщицу и старого на вид дворника, и они внесли вещи на четвертый этаж. Мебели у нас было мало, и первые недели, пока Эрнест бороздил Онтарио, как разъездной коммивояжер, я свила себе гнездышко на раскладном диване и, завернувшись от холода в одеяла, заканчивала чтение писем Абеляра и Элоизы.

Мне хотелось отвлечься от забот, и я с легкостью окунулась в их переписку, в их историю. Иногда я вставала, только чтобы приготовить чай или утеплить одеялами двери и подоконники, куда проникал холод. Еще я писала письма в Париж друзьям, которых так не хватало, и домой в Штаты. Фонни выражала радость по случаю будущего рождения ребенка, но сама была на грани срыва. Роланд недавно перенес нервное расстройство и лежал в нервно-психиатрической клинике в Массачусетсе. «Эту больницу хвалят, — писала Фонни. — Но дети сбиты с толку и спрашивают, вернется ли папа домой. Я не знаю, что им ответить». Мне было очень их жаль, но случившееся удивления не вызвало. Отношения в их семье всегда складывались напряженно, как и у моих родителей. А когда напряжение держится слишком долго, может где-то рвануть. А как иначе?

Я писала и родителям Эрнеста. Сам он был слишком занят, чтобы отвечать на их письма, но его сдержанность объяснялась не только этим. Он не хотел их вмешательства в свою жизнь — особенно Грейс. Уехав в Париж, он впервые почувствовал, что получил возможность заново создать себя. Родители напоминали о ранних годах жизни, которые он предпочел бы забыть. Мне была понятна его тяга к независимости, но через несколько недель у нас должен был родиться ребенок, а Эрнест еще не сообщил им важную новость. Они имели право это знать, и я напоминала ему об этом, когда Эрнест бывал дома между частыми командировками.

— Я сообщу, если тебе так хочется, — наконец согласился он. — Но ты совершаешь ошибку. Они тут же примчатся и начнут все вынюхивать, как пара волков.

— Ты так не думаешь.

— Еще как думаю! Ты можешь представить, чтобы моя мать не сунула нос во все, что касается младенца, не терроризировала нас советами и своим мнением по всякому поводу? Нам она не нужна. Нам никто не нужен.

— Она и Кларенс будут рады малейшей возможности чем-то помочь.

— Это их дело, но я не прошу помощи.

— Правильно, — сказала я, но была признательна, когда они неожиданно быстро откликнулись на телеграмму Эрнеста, прислав чемоданы со свадебными подарками и кое-какую мебель из нашей бывшей квартиры на Диборн-стрит. Ничего особенного эти вещи собой не представляли, но от их присутствия наше пребывание на Батхерст-стрит казалось не таким временным. И все прибыло как раз в нужный момент.

На первой неделе октября Хиндмарш вновь послал Эрнеста в командировку — на этот раз осветить приезд английского премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа в Нью-Йорк.

— Похоже на личную вендетту, — заметила я, глядя, как он собирает вещи для поездки.

— Думаю, я вытерплю, — сказал Эрнест. — А ты как?

— По словам доктора, до конца месяца, а то и до первых чисел ноября время есть. Ты успеешь вернуться.

— Последний раз еду, — сказал он, захлопывая чемодан. — Хочу попросить Джона Боуна серьезно поговорить с Хиндмаршем.

— Если это будет исходить от Боуна, ему придется оставить тебя в покое, не так ли?

— На это и надеюсь. Заботься хорошенько о нашем котенке.

— Обещаю.

— И о маме-кошке не забудь.

— Хорошо, дорогой, но тебе лучше поторопиться. Поезд ждать не будет.

Спустя несколько дней, а именно 9 октября, мне позвонила Гарриет Коннебль и пригласила на обед.

— С удовольствием пришла бы, но я стала такая огромная, что ни во что не влезаю, — сказала я. — Приходится заворачиваться в скатерти.

— Уверена, вы прекрасно в них смотритесь, — любезно рассмеялась она. — Мы пришлем за вами машину к восьми.