Звук снега - Кэтрин Кингсли

За черепаховым супом, который был подан на первое, Гай намеренно повернул разговор на несущественные темы. Прежде чем переходить к новым вопросам, необходимо было сосредоточиться, чтобы быть уверенным в собственной объективности. И сейчас он изо всех сил старался добиться этого. Дело в том, что лорд был буквально ошеломлен великолепием Джоанны и еще не до конца оправился от шока, испытанного, когда она вошла в гостиную.

Возможно, из-за этого, когда Джоанна с таким волнением говорила о Лидии, он не смог объяснить, что покойная супруга занимает сейчас весьма незначительное место в его мыслях. Гай до глубины души был поражен простотой Джоанны, полным отсутствием у нее женского жеманства и ее классической красотой, о которой она сама, похоже, даже не догадывалась.

Удивительно, но как-то само собой получилось, что Джоанна в его мыслях перестала ассоциироваться с Лидией, и лорд совершенно не заметил, когда это произошло. Сейчас она была для него… Джоанной. Именно Джоанной – единственной, прелестной, настолько же открытой и прямой в суждениях, насколько и загадочной.

А когда она вдруг сказала, что обычно не бывает настолько обнаженной, Гай чуть не поперхнулся. Ведь он, конечно же, не мог не обратить внимания на кремовый овал ее грудей, выступавших из глубокого выреза лифа, и на такие соблазнительные под тонкой тканью платья формы стройной фигуры. Впрочем, не меньшее восхищение вызвала та неслыханная для женщины прямота, с которой Джоанна, немного сбиваясь, рассказала о своем провале в обучении тому, что ценит общество. Как же, о небо, он мог увидеть в этой женщине ту, которую описывала Лидия, и тем более ту, которую свет признал порочной, не имеющей ни совести, ни моральных устоев?

Единственное, что звучало правдоподобно во всех обвинениях, это ее явное несогласие с правилами и условностями высшего общества. Не совсем ясны были и обстоятельства ее свадьбы. Но Гай уже не боялся узнать правду о том, почему она вышла за главу одной из самых влиятельных семей Италии Космо ди Каппони.

Он перевел взгляд на Джоанну. Она с энтузиазмом рассказывала о том, как Майлз впервые увидел своего пони. Было очевидно, что ей совсем не трудно поддерживать разговор. Более того, она с радостью воспользовалась представившейся возможностью поболтать и, наверное, могла бы говорить довольно долго.

Только то, что говорила Джоанна, имело смысл и логику. И это разительно отличало ее от других знакомых ему женщин, которые могли часами болтать буквально ни о чем. Любовь к пустой болтовне была свойственна и Лидии, что Гаю очень не нравилось.

– Видели бы вы тогда личико Майлза, Гай. Казалось, он того и гляди взорвется от возбуждения, ведь он тогда еще практически ничего не говорил. Но выход, представьте себе, нашел. Схватил меня за руку и потянул прямо к Пампкину, а затем стал поднимать ручонки вверх, показывая, что его надо поднять.

Джоанна улыбалась, забыв о супе, и по слегка затуманенным глазам было ясно, что она мысленно вновь пребывает с Майлзом там, у конюшни.

– Он ни на секунду не растерялся, когда его посадили на лошадку, будто кто-то ему внушил, что он рожден наездником. Честно говоря, я сама на всю жизнь запомнила тот момент, когда впервые оказалась на своем пони. Я подумала тогда, что теперь знаю, почему ангелам так хорошо на небесах.

Джоанна посмотрела на лорда с таким детским смущением, что у него кольнуло сердце. И выглядела она такой милой, такой естественной и в то же время такой непредсказуемой.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил Гай, которому уже не терпелось услышать, что было дальше. – Какова же была ваша версия?

Джоанна опустила голову.

– Вы подумаете, что я очень глупа.

– Искренне в этом сомневаюсь, но чтобы знать наверняка, необходимо услышать окончание истории. Джоанна, пожалуйста, не оставляйте меня в неведении.

– Ну хорошо. Я… В общем, я решила, что у ангелов нет крыльев, зато есть особые летающие лошади, на которых они могут ездить по небу. А потом Банч рассказала мне о Беллерофоне и его коне Пегасе, и обе истории соединились в моем воображении. Я и сейчас уверена, что в этом был смысл. – Она усмехнулась. – Пегас, помимо всего прочего, является и символом бессмертия, и символом безграничного полета фантазии. Так что мой вывод был не столь уж далек от истины. И что бы там ни говорили, я считаю, лошади созданы для того, чтобы напоминать нам о безграничной свободе.

Гай, изо всех сил пытаясь сохранять серьезное выражение лица, поднял перед собой руку, как бы защищаясь.

– Подождите минуточку. Джоанна, пожалуйста. Я не успеваю следить за полетом вашей мысли. Объясните для начала, кто такая Банч.

– О, это мисс Фитцвильямс. Помните мою компаньонку? Так вот это она. На самом деле Банч была моей гувернанткой. Она приехала, когда мне было пять, и с тех пор мы не расставались. Подозреваю, что если бы она после смерти моих родителей уехала, моя непрактичная натура взяла бы верх и кончилось бы это для меня очень плохо.

– А почему вы называете ее Банч? – спросил Гай, обнаруживший в себе желание узнать о Джоанне как можно больше. Интересовало ее детство, время, проведенное в доме Оксли, жизнь в Италии – все.

Он уже понял, что Джоанна очень любит лошадей, и не просто любит, а понимает их, во что ему было особенно трудно поверить. Еще она любит мифологию. И это, на его взгляд, было тоже необычно для женщины. Самое интересное, что Гривз и сам увлекался и тем, и другим.

– Я стала называть ее Банч, потому что не могла выговорить ее имя, – ответила Джоанна. – Может ли пятилетний ребенок произнести слово «Фитцвильямс»? К тому же она, когда была недовольна мной, а случалось это, поверьте, довольно часто, морщила лицо – то ли подсознательно, то ли чтобы показать, что раздражена моим поведением. А я не могла при этом сдержать смех. Мне казалось, что, морщась, она выглядит очень глупо.

– И в результате вы стали называть ее Банч?^[3] – спросил Гай, которого эта история явно развеселила. – А это не сердило ее еще больше?

– Нет. Я думаю, она восприняла это как детское выражение любви. Собственно, так оно и было. Банч – ласковое прозвище, специально придуманное мной именно для нее. То же самое происходит у нас с Майлзом – он зовет меня Джоджо.

– Видимо, так, – сказал Гай, только сейчас задумываясь над прозвищем, которое выбрал для своей гувернантки Майлз, ведь «джоджо» часто называют симпатичных девочек-подростков. Боже, как же много всего прошло мимо его внимания! – Скажите, а по какой причине Банч оставалась с вами уже после того, как вы вышли из того возраста, когда требуется гувернантка?

– Точно не знаю, но я очень рада, что так получилось. На протяжении девяти лет она была для меня матерью, отцом и советчицей в одном лице. Не могу выразить словами, как я ей благодарна. Впрочем, она и слушать не станет – Банч не любит, когда ее хвалят. Но, поверьте, Гай, она самая практичная женщина, какую только можно представить, и самая добрая.