О чем шепчут кипарисы - Манессис Корпорон

Нью-Йорк

2001

– Никогда! – Мама стукнула кулаком по столу. – Ты больше никогда не будешь с ним встречаться, – прошипела она сквозь зубы.

– Но мама, он совсем не такой, как ты думаешь, – плакала Дафна, умоляюще протягивая к матери руки. – Пожалуйста, поверь мне! – Ее голос и руки дрожали.

Мать встала и посмотрела на Дафну сверху вниз. Ее глаза сузились и, когда Дафна заглянула в них, стали на три оттенка темнее.

Мама с силой вонзилась зубами в костяшку указательного пальца правой руки. Дафна помнила, что она делала так лишь однажды. В тот раз, когда она осмелилась дать свой номер телефона милому бледному мальчику с потными ладошками, с которым познакомилась на танцах в школе в седьмом классе. Когда он позвонил на следующее утро и попросил позвать к телефону Дафну, Baba бросил трубку на рычаг с такой силой, что Дафна выбежала из своей комнаты посмотреть, что происходит. Но отец выскочил на улицу, не сказав ни слова и даже не взглянув на нее. Она очень хорошо изучила сложный характер отца с резко меняющимся настроением и непредсказуемым поведением. Он уже двадцать лет не общался с родными братьями и сестрами после спора о наследовании небольшого сада, который перешел к ним от родителей на соседнем с Эрикусой острове Отони. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем он заговорит с ней. Как только за ним с грохотом захлопнулась дверь, мать прикусила костяшку указательного пальца и ударила дочь по лицу:

– Poutana! – прошипела она и отправила Дафну в свою комнату.

После этого случая та перестала ходить в школе на танцы.

Но времена изменились, и она уже не боязливая, послушная тринадцатилетняя девочка. Она относится к родителям с уважением, но больше их не боится. И сейчас все очень серьезно, ведь речь идет об Алексе.

– Baba, прошу тебя!

Он продолжал стоять к ней спиной, и, поднявшись, Дафна положила руку ему на плечо. Ей хотелось, чтобы он повернулся и увидел искренность в ее глазах.

– Ты должен мне доверять. Алекс – хороший человек.

Отец поднял подбородок и тяжело сглотнул.

– Тебе нужно познакомиться с ним, и ты сам все увидишь.

Но он ушел, так же как в то утро после школьных танцев, снова не желая смотреть ей в глаза. Когда Дафна услышала щелчок радио из соседней комнаты и новости на греческом языке, которые он специально включил на полную громкость, у нее опустились руки.

Мама поднялась со своего места во главе обеденного стола. Сделав три шага в сторону кухни, она внезапно остановилась и, заламывая руки, повернулась к дочери. Ее темные волосы выбились из пучка, всегда аккуратно скрученного на затылке. Никакие шпильки не выдержат, когда греческая мама, чья дочь осмеливается возражать родителям и нарушать традиции семьи, начинает бурно жестикулировать и бить себя в грудь.

– Ты не смеешь так поступать со своим отцом! И со мной тоже! Мы приехали в эту страну и проводим по шестнадцать часов в день на ногах, обслуживая посетителей! Мы, как рабы, только и делаем, что убираем, готовим и моем посуду! И устаем настолько, что даже сон не приносит нам облегчения! И делаем это не для того, чтобы ты стала подстилкой у какого-то американца, с которым познакомилась во время учебы.

Эти слова ранили Дафну сильнее, чем пощечина. Она выпрямила спину и встретила взгляд матери, не моргая и не собираясь отступать.

– Я не подстилка! – медленно и четко проговорила она. – Я люблю его, и он любит меня. И мы намерены быть вместе.

Не сказав больше ни слова, мать выскочила на кухню. Дафна услышала, как захлопнулась дверца холодильника, и она принялась рубить что-то ножом громче и сильнее, чем это было необходимо. Она вздрагивала от каждого удара по деревянной доске.

На этом обсуждение закончилось, и Дафна с Алексом оказались в безвыходной ситуации.