Навеки твой - Карен Хокинс

Грегор уставился на Рейвенскрофта в изумлении:

– Что, черт побери, это значит?

Молодой лорд покраснел.

– Это значит, что, как и любая другая женщина, она хочет, чтобы ее завоевали. Но не вполне осознает это.

– Каким образом вы додумались до такого вздора?

– Это вовсе не вздор! Ни одна женщина не устоит перед мужчиной, который преподносит ей цветы, нашептывает на ушко комплименты и твердит ей, что она прекрасна.

Чамберс потер подбородок.

– Знаете, милорд, а ведь парень дело говорит.

Грегор не мог понять, что раздражает его больше: то ли, что собственный грум ему противоречит, то ли, что Рейвенскрофт вообразил, будто знает Венецию лучше, чем он сам. Каким образом довести до сознания этого юнца, что он ошибается?

Грегор взглянул на бочонок, в котором таяла сосулька, и расхохотался:

– Рейвенскрофт, я готов заключить с вами пари на сто фунтов, что Венецию не проймешь ни цветами, ни другими подарками.

Рейвенскрофт выпрямился:

– Вы говорите, на сто фунтов?

– Да.

– Поосторожней, – пробурчал Чамберс. – Парень не откажется от такого пари.

Грегор не обратил на грума никакого внимания.

– Ну как? Вы принимаете такое пари?

Рейвенскрофт кивнул:

– Принимаю. Только… где вы возьмете цветы, стихи и тому подобное?

Да, это и вправду проблематично. Грегор помолчал, потом решительно произнес:

– Да, цветы я вряд ли найду, но могу сделать ей другой подарок.

– Какой, например?

Господь милостивый, что бы такое придумать?

– Я могу подарить ей мои карманные часы.

– Но в этом нет никакой романтики! – поморщился Рейвенскрофт.

Чамберс кашлянул.

– У меня как раз при себе золотая цепочка, которую я купил для своей милашки. Я мог бы уступить ее вам, милорд. За деньги, разумеется.

– Идет, – сказал Грегор.

Чамберс порылся в своих вещах и извлек откуда-то маленький пакетик, вынул из него бархатный мешочек и вручил хозяину в обмен на несколько монет.

Грегор спрятал мешочек в карман.

– Так. Что-нибудь еще?

– Стихи, – ответил Рейвенскрофт. – У меня есть книжка. – Он полез в один карман, в другой и достал маленький томик в кожаном переплете. – Вот.

Грегор поморщился:

– О, да это Шелли! Он пишет отъявленную чепуху.

– Поверьте, женщинам такая, как вы изволили выразиться, чепуха очень нравится.

– А нет ли у вас чего-нибудь другого?

– Нет. Только Шелли. Я отметил несколько стихотворений. Можете огласить любое из них, и Венеция придет в экстаз.

Грегор сунул книжку в карман.

– Отлично. Теперь я вооружен и стихами, и подарком. Отправляюсь совершать эту глупость, а потом доложу вам о…

– Ми-ну-точ-ку, – протянул Рейвенскрофт, не дав Грегору договорить. – Вы не можете просто сообщить нам, что прочли мисс Оугилви стихи и вручили подарок. Мы должны видеть это собственными глазами.

– Я не намерен декламировать любовные стихи в присутствии двух болванов.

– Разумеется, нет, – заносчиво произнес Рейвенскрофт. – Мы будем наблюдать за вами из окна.

Грегор нахмурился. Может, проще было бы вызвать Рейвенскрофта на дуэль и покончить со всей этой историей?

– Я буду чувствовать себя полным идиотом.

– И выглядеть таковым, это уж точно, – сказал Чамберс, но, заметив угрожающий взгляд Грегора, поспешил добавить: – Зато вы станете богаче на сто фунтов. Это как-никак уменьшит неприятное чувство.

Неприятное чувство почти исчезнет, если он окажется прав.

– Ну? – вопросительно произнес Рейвенскрофт.

Порукам?

– Да, черт меня побери! – Грегор поправил галстуки провел пальцами по волосам. – Я докажу вам обоим, что Венеция Оугилви не похожа на других женщин. И когда я это сделаю, вы, молодой человек, отсчитаете денежки.