Шаманское проклятие - Наталия Ломовская

– Я живу здесь, Леня. Уже давно.

– И я.

– Я знаю.

– Откуда?

– Ты же у нас фигура известная.

– А-а, да, конечно. Но почему ты меня раньше не нашла?

– Как ты себе это представляешь? – насмешливо осведомилась Нина, и он снова почувствовал себя мальчишкой, долговязым и неловким рядом с ней.

– Ты не торопишься? То есть, я хотел сказать, ты не могла бы со мной пообедать?

– Дай подумать.

Она задумалась, покусывая нижнюю губу, и через секунду откликнулась:

– Все, подумала. Пообедать можно.

– А поужинать? – спросил он так жалобно, что она засмеялась.

– Там посмотрим.

На что она собиралась смотреть, он так и не понял. Но они провели вместе целый день, а вечером она, извинившись, уединилась и долго звонила кому-то по телефону и посмеивалась, как девчонка, а он ревниво спросил, когда она вернулась:

– С кем это ты?

– У меня племянник живет. Анечкин сын. Пришлось предупредить его, что тетка тоже в ночное ушла.

– Почему «тоже»?

– Потому что он последнее время не любит ночевать дома. Встретил девушку, и, знаешь…

Нина еще что-то говорила, но он не слушал, только смотрел, как движутся ее яркие без помады губы, а потом он не выдержал и схватил ее как-то очень неловко, под мышки, и потащил на себя, к себе на грудь, где ей было, по его разумению, самое место! Она не оттолкнула его, она ждала этого и незаметно помогала ему, и все было так ясно, так просто, как только и должно быть.

А потом они спали вместе, в одной постели, и за окнами гудел поднявшийся к ночи ветер, и Нина закидывала на него горячую, гладкую ногу, а он не выпускал ее из объятий – стерег ее сон, да к тому же боялся захрапеть, но не выдержал и заснул, думая, что прошлая ночь и нынешняя отличаются друг от друга, как ад и рай, а последующие ночи могут быть еще лучше!

Для него было ясно, что эта встреча должна изменить их жизни – ведь недаром они оба свободны, недаром за все прошедшие годы так и не нашли себе пары! Но Нина, может быть, думала иначе? Недаром утром она так бесстрастно собиралась, так отстраненно пила кофе и улыбалась вежливо. Вежливо – и только. Шортману не могло прийти в голову, что Нина просто чувствует себя неловко в его хоромах на правах одноразовой подружки, что ей нестерпимо хочется уйти и что брюки у нее оказались непоправимо забрызганы сзади, и на носочке, на большом пальце, сияет невесть откуда взявшаяся дырочка, еще вчера ее не было!

– Я не храпел ночью? – решился все же он.

– А я? – спросила она, и Леонид снова удивился тому, что жил без нее все эти годы.

Все же Леонид почувствовал ее беспокойство и раздражительность, заметные сквозь изысканную насмешливость, и отпустил ее. Роме поручалось довезти Нину Алексеевну, куда она скажет, а Шортман тем временем решил приняться за дела. Поездка на Волгу, разумеется, отменялась. Он твердо решил бороться за Нину, но, убей бог, не знал, как это делается. Забыл. А может, и не умел никогда? И, покумекав, решил он сделать Нине подарок – хороший подарок. Таким образом, соображал он, она сразу поймет серьезность его намерений. Так люди делают, он видел.

Снова шел дождь, и капли бриллиантов на витрине ювелирного магазина казались каплями дождя, а улыбки продавщиц – бриллиантами. Леонид присмотрел пару вещиц, каждая из которых казалась ему достойной Нины. Жаль только, что вкус у Шортмана был своеобразный… Кольцо, выбранное им, было похоже на разноцветную мозоль, да и к браслету у ценителей прекрасного нашлись бы претензии. Надо отдать Леониду должное, он сам чувствовал это, поэтому отвернулся от совсем уж ослепительных улыбок и стал звонить единственному консультанту, вкусу которого он доверял, – племяннице Адочке.

– Ты где? А-а, ясно. Сейчас подъеду.

И она подъехала быстрее, чем можно было ожидать, – за заплаканной витриной мелькнул ее черный блестящий плащик и бледное лицо.

– Ну, и что тебя смущает? С чего ты вдруг решил воспользоваться моей консультацией? Раньше справлялся сам. Новый вариант?

Так они с давних пор именовали краткие увлечения Леонида.

– Совершенно особый вариант, – смущаясь, поведал Шортман. – И особая женщина.

– Да-а? – Ада вздернула бровь. – Тогда, может, ты бы дал ей выбрать самой?

– Не тот случай.

– Хорошо, приступим. Она блондинка, брюнетка?

– Не то и не то. Скорее такая… Светло-каштановая.

– Ага, шатенка. Поехали. Ты кольцо хотел? А размер знаешь? Вот то-то.

О, она знала и любила драгоценности! Жемчуг в ее гибких пальцах обретал первозданное сияние, словно оказывался вдруг в родной стихии, холодные камни наливались вдруг живым блеском, золото и платина горели, как расплавленные.

– Вот, взгляни.

Это был браслет из цветного золота: мягко переплетались полосы сочного оранжевого, бархатистого коричневого, глубокого лилового цветов.

– Красиво.

– Еще бы. Плати и пойдем. Кажется, я заслужила кофе.

Высокая шапка взбитых сливок медленно оседала, Ада с преувеличенным вниманием трогала ее ложечкой. Разговор не клеился. Шортман чувствовал себя неловко и уже проклинал эту затею – позвать племянницу помочь ему. Закралась в голову мысль, что девочке тоже нужно было подарить какую-нибудь безделушку.

– М-м-да, – невнятно промычал Леонид. – Как дела в твоем журнале, детка? Видел, кажется, в киоске свеженькую обложку. Хорошо смотрится.

– Отвратительно! – фыркнула прямо в сливки Ада. – Мой ответсек – дура! Она все делает не так, как надо.

– Уволь эту, возьми другую, – ляпнул, не подумав, Шортман.

– Только мне и дела! – дернула плечами Ада. – Так что, у тебя новая девочка? И как она? Хороша?

– Гм-м, это не вполне девочка. Видишь ли, она моя ровесница.

– Ну? – Ада чуть не поперхнулась кофе. Откровенно говоря, она не знала, сколько дяде Лене лет. Но он старый, это точно. У него седина, и морщины, и вообще. – Ну, я рада за тебя. Тебе, наверное, с ней интересно.

– Я тебе не рассказывал этой истории. Видишь ли, мы…

Ада слушала, полуприкрыв горящими веками горящие глаза.

Дело плохо.

Дело так плохо, как и представить было нельзя.

Вот уж пришла беда, откуда не ждали!

А ведь ей сразу не понравилось лицо дяди Лени. В нем появилось что-то новое, глупо-радостное. Он сегодня походил на большого нескладного щенка, у которого уши и лапы выросли раньше, чем он сам, который силится казаться взрослой и благонамеренной собакой, но только покажи ему мячик или свистни, – растеряет всю свою солидность, запрыгает, захлебнется счастливым лаем.