Мадам танцует босая - Марина Друбецкая

— Дурочка, — говорила Лизхен. — Копить обиды — толкать к разрыву.

— А что же делать? — спрашивала Ленни, с отчаянием заглядывая ей в глаза — вдруг да сыщется чудодейственное приворотное зелье.

— Помогай, дурочка, помогай.

И Ленни помогала. Эйсбар писал сценарий — Ленни перепечатывала его на машинке. Эйсбар перечитывал сценарий, рвал листы, выкидывал их в корзину — Ленни бережно собирала их, разглаживала и складывала в папочку. Эйсбар делал раскадровки — Ленни сидела рядом с карандашом на изготовку. Эйсбар отбирал актеров — Ленни организовывала пробы, сама рассылала письма претендентам, привозила их на студию, ставила свет, подыгрывала, если надо, на площадке. Эйсбар, проходя мимо, как бы невзначай ерошил ей волосы, а вечером в своей мастерской бывал особенно страстен. Сегодня он не звал ее на просмотр, но был рад, что она пришла. И Ленни сразу почувствовала, что пришла кстати, не помешала — расслабилась, разулыбалась. Он зарядил пленку, и проекционный аппарат застрекотал.

…Скауты в коротких штанишках, отмахивая левой рукой и ударяя кулачками по барабанам, маршируют по Тверской… Ряды балетных пачек на сцене Большого театра сливаются в гигантскую игольчато-стрельчатую белую хризантему… Гвардейцы в блестящих касках гарцуют на породистых орловских рысаках по Соборной площади Кремля. Эйсбара интересовали массовые сцены, тесные скопления людей, движение, колыхание толпы, ее тяжелое дыхание, смрад, топот сапог, звон копыт, человеческое месиво в его пристойном и непристойном виде. Он хмыкал, чесал в затылке, лохматил волосы, постукивал ногой об пол, иногда застывал, задумывался, иногда говорил: «Вот это ничего, а впрочем…» И видно было, что ничего его не зацепило.

— А вам как? — спрашивал он Ленни.

— Да все неплохо, — отвечала та с деланым равнодушием, с нетерпением ожидая, когда он зарядит ее пленку. — Возьмите любого. Они одинаковые.

Вдруг побежали смешные кадры. Рождественские гулянья у Новодевичьего монастыря. Пляшущие бабы и мужики — все немного в расфокусе, как будто и камера, и киносъемщик приняли на грудь так же. Вдруг глаз камеры сосредоточился, сфокусировался на одном лице. Выхватил смеющийся рот, крупно — большие, тесно посаженные белые зубы и — снова расфокус, пляшущая толпа, вихрь, странный кособокий ракурс, как будто эта пьяная массовка сейчас повалится в снег, не устояв на хмельных ногах. И сразу — широкая мужичья ладонь во весь экран, отмахивает ритм неслышной музыки.

— Ого! — сказал Эйсбар, зарядил пленку еще раз, начал смотреть заново и на какое-то время замолчал. — Он далеко пойдет, этот малый, — наконец, словно очнувшись, произнес он. — Посмотрите, милая Ленни, там на коробке должно быть имя автора. Да… Да… И вот еще… Если есть адрес, напишите от моего имени, чтобы завтра явился, надо поговорить. И пошлите с посыльным.

Ленни молчала, глядя на него немигающим взглядом и не двигаясь с места. Эйсбар удивленно посмотрел на нее.

— Вы не слышали?

— Слышала… — медленно проговорила она, как бы из забытья.

— Так в чем же дело?

— Да, конечно, простите, я задумалась. Я сейчас же напишу.

Мысль билась в ней, как воробышек, загнанный в сеть. Сказать или не сказать? Это была ее съемка. Та самая, что она украдкой сунула в общую кучу. Эйсбар сам послал ее снимать рождественские гулянья — ему было уже недосуг заниматься хроникой. Послал и забыл. «Сказать! — лихорадочно думала Ленни. — Немедленно сказать! Рассердится, что обманула, что вот так, тайком… Ну и что? Пусть сердится! Зато теперь я буду его ассистентом! Я… БУДУ… ЕГО… АССИСТЕНТОМ! Нет, не буду говорить. Пусть будет сюрпризом. Придет на встречу с ассистентом — а там я. Господи, что ж так сердце бьется? Вдруг он услышит? Спросит: „Милая Ленни, что это у вас внутри так громко стучит? У вас там что, дятел поселился?“» Она хихикнула в кулачок и тут же сделала серьезное лицо.

Между тем Эйсбар еще раз отсматривал пленку.

— Да, — наконец сказал он. — Это лучшее из того, что мы сегодня видели. Решено. — Он остановил аппарат, зевнул и повернулся к Ленни. — Кстати, у вас, кажется, была сегодня выставка? Где? На винзаводе?

— На кинофабрике.

— И футуристы были? — засмеялся он, подходя и обнимая ее.

— Были. Вы знаете, Эйсбар, Родченко, он специально подошел ко мне и сказал такие слова! «Завидую вашему будущему», — сказал он. Можете себе представить?

— Ну, если сам Родченко! — слегка насмешливо и холодно улыбнулся Эйсбар. — Что ж, вышейте его слова шелком, повесьте над кроватью и любуйтесь. — Он бросил взгляд на часы: — Ого, как поздно! Ну, бегите, я еще поработаю.

Он укутал ее шею шарфом, накинул на плечи пальто, поцеловал медленным долгим поцелуем. Ленни, слегка пошатываясь, двинулась к выходу. У дверей оглянулась.

— Значит, лучшее? — она указала пальцем на киноаппарат.

— Лучшее.

От встречи с Эйсбаром, с… — иногда она быстро-быстро позволяла себе пробормотать детское «с Сереженькой», хотя никогда не называла его так вслух, — от встречи с ним легко покалывало в голове, руках, повсюду. Весь вечер она не позволяла себе отвлечься на него другого, не-коллегу. Слушала его разбор кадров, но вдруг проваливалась и замирала, столкнувшись с цепким взглядом его желтых холодных глаз — сплошная деловитость. Ей и прежде нравился этот взгляд, безошибочно отрезающий от реальности тот кусок, который был необходим Эйсбару именно сейчас. Раньше она ему завидовала — так точно он видел, так быстро выхватывал нужное. Раньше завидовала, а теперь восхищалась. Впрочем, как ни поглощен работой был Эйсбар сегодня, Ленни несколько раз чувствовала, что он следит за ее летающими пальчиками. А когда он таким образом присматривался к хаотичной траектории ее жестов, движений, перемещений, она знала — он готов ее целовать, притягивать, сумрачно улыбаясь, к себе. Это ее отвлекало, но что делать! Дважды ей удалось выскочить из-под его отчасти насмешливого подмигивания. И последний поцелуй… Она почувствовала, как мурашки бегут по телу. Но было сегодня что-то… что-то неприятное… неожиданно неприятное… съемка… Он сказал: «Это лучшее из того, что я видел», — а потом… Разговор о выставке… Родченко… футуристы… Что же? Неприятное выскальзывало из сознания, как соленый круглый грибок из-под зубчика вилки. Она передернула плечиками и строго велела себе не думать о глупостях. И поскакала дальше. «Лучшее… лучшее… лучше… — стрекотало в голове со скоростью кинопроекционного аппарата. — Завидую… будущее… лучшее… лучшее… будущее…»