Обмани меня еще раз - Валентина Элиме

‒ А куда ты денешься, ‒ я ухмыльнулся на ее действия, присел на стул.

‒ Ты извини меня за тот случай в кафе. Я повел себя глупо, угрожая тебе. Просто… ‒ мне было трудно подобрать слова, но, тем не менее, я говорил. И извинился за свои поступки и слова.

‒ Почему у Лесми четвертая, а у тебя первая группа крови? ‒ перебила меня Ева.

‒ Она мне не родная, ‒ не стал я скрывать от нее данного факта. Еще удивился, почему она задает этот вопрос только сейчас.

На мой ответ она посмотрела на меня, но мои глаза изучали пол. Я начал рассказывать ей свою историю, при этом нервно изучая ее пальцы, словно палочки перебирал. Она в ответ сжимала мою, выказывая поддержку, будто между нами это в порядке вещей.

История моей жизни получилась короткой. Договорил и пообещал Еве сделать для нее все за ее помощь мне и моей дочери. Но я не был готов к тому, о чем она попросит. При упоминании имени Даниила и о деньгах, я заскрежетал зубами и сжал руки в кулаки. В груди нарастали гнев и злость. Что это со мной? Почему я так остро реагирую? Почему мне хотелось накрыть ее губы своими, когда она говорила другие мужские имена и беспокоилась о них? Это неистовое желание сжигал меня изнутри. Я не успел дать ей ответ, как нас отвлекли. Может, это и к лучшему? Они удержали меня от колких и грубых слов.

‒ Антон Григорьевич, мы вас обыскались. Павел Николаевич попросил вас заглянуть к нему в кабинет, ‒ молодая девушка уставилась на меня, но я ее игнорировал, совсем не до нее сейчас.

‒ Ева Александровна, мы с вами не договорили. Дождитесь меня, я отвезу вас домой. По дороге успеем все обсудить, ‒ обернулся к Еве около двери, задержал глаза на ней и вышел.

Я знал, что хочет обсудить со мной Павел Николаевич. Но я боялся того, что Ева опять удерет из больницы. Договорившись с ним перенести наш разговор на завтра, я поспешил к выходу. Надеялся, что успею перехватить ее до того, как она сядет в машину и уедет.

Ева стояла на улице и ёжилась от порывов холодного ветра. Ее шатало, она еще не набралась сил. Я подскочил к ней в тот самый момент, когда она оступилась, и подхватил ее.

‒ Поехали, ‒ и потащил ее к своей машине, злясь на нее из-за ее упрямства.

Она не возражала, на это у нее не было сил. Усадил ее на переднее сиденье, сам же застегнул на ней ремень безопасности, стараясь быть к ней как можно ближе. Ноздри затрепетали от ее запаха, весенние ранние цветы с ноткой ванили. Ева занервничала. Значит, у нее еще есть какие-то чувства ко мне. Они не исчезли. Это радовало. Я вполне еще мог добиться ответных чувств, стоило только разобраться с прошлым.

Я наслаждался поездкой, от того, что она сидела со мной рядом в одной машине. Правда, молчала и все время смотрела в окно.

‒ Ева, я не писал тебе ту записку и денег никаких не передавал. Я вообще не знал об этом. Да откуда у меня тогда могла быть такая сумма? Но я выясню, кто это сделал, ‒ я до боли сжал руль.

‒ Все это уже неважно, ‒ голос Евы был подавленным и едва слышимым.

Это меня насторожило. Видимо, ей была неприятна тема данного разговора.

‒ Как это неважно? Ты за это меня ненавидишь? Из-за этого не хочешь поговорить нормально?

‒ Уже ничего не изменить. Ни прошлое, ни настоящее. Как ты этого не понимаешь? У тебя своя жизнь, своя семья, а у меня своя. Будет…

Последнее слово кинжалом вонзилось в мое сердце. Нога сама нажала на педаль газа, до нужного места мы доехали за считанные минуты. За всю дорогу я ни разу не взглянул на нее. Думал, что не удержусь, что остановлюсь прямо посередине дороги и выбью из нее всю дурь своими поцелуями.

Машина остановилась, но никто из нас двоих не спешил выходить. Сколько мы так просидели в тишине, я не знаю. Я сдался первым. Вышел, обогнул машину и открыл дверцу со стороны Евы, сам же отстегнул ремни и подал ей руку. Она вложила свою ладошку в мою и встала рядом со мной, но не собиралась задерживаться.

‒ Спасибо, что довез, ‒ с этими словами она зашагала вперед, но я не выпустил ее руку. Ева остановилась, но назад не обернулась.

‒ Что нам мешает быть вместе сейчас? ‒ задал ей вопрос в спину.

***

‒ Что нам мешает быть вместе сейчас? Ева, ответь мне, пожалуйста, ‒ мне хотелось, чтобы она обернулась, чтобы наши глаза смотрели друг на друга. ‒ Забудем прошлое и попробуем начать все заново. Девочка моя, взгляни на меня и скажи, что ты ничего не чувствуешь ко мне. Если у тебя не осталось ко мне никаких чувств, скажи, чтобы я уехал раз и навсегда. Скажи, чтобы никогда не смел тебя больше побеспокоить. И я уеду, заберу дочь, и ты меня после этого ни разу в своей жизни не увидишь. Обещаю…

Ева не обернулась, лишь опустила голову и всхлипнула. Я не знал, как быть, то ли прижать ее к себе, то ли отпустить ее руку и уехать. Сердце бешено колотилось в груди. Я боялся, что она попросит уехать, снова…

Я должен был ее отпустить, но не мог. Вместо этого притянул к себе, развернул и отыскал ее губы. Целовал ее лицо, глаза, волосы, затем снова накрывал ее губы. Она не сопротивлялась, отвечала на мои поцелуи и таяла в моих руках, цепляясь за меня. Мы накинулись друг на друга, словно путники на прохладную воду. Но все хорошее имеет одну закономерность: оно заканчивается неожиданно и в самый неподходящий момент. Так и Ева первая отстранилась от меня, прервав наш поцелуй. И отступила на пару шагов назад.

‒ Я не могу… Извини, но не могу… ‒ я не понимал, о чем она говорит и за что извиняется.

‒ Нет, Ева, это ты прости меня. Да, я виноват, что уехал, что не сумел найти времени попрощаться с тобой, не предупредил. Меня самого забрали неожиданно. Это, конечно, не оправдание. Телефон мне поменяли вместе с номером. Я не мог до тебя дозвониться, но я тебе письма писал, каждую неделю. И в ответ не получал ни одного. Месяцами я писал и писал, прося у тебя прощения. И ждал, когда заветное письмо дойдет и до меня. Но время шло, а ты все молчала. И я подумал, что ты больше не хочешь со мной общаться, и перестал слать письма.

‒ Я не получала от тебя ни одного письма, ‒ ее ответ меня обескуражил. ‒ Но ты мог приехать, хотя бы на пару часов заглянуть в свою старую квартиру и объясниться. Но потом туда въехали новые жильцы. Почему ты не приехал? Почему?!

Я в ответ молчал. Я и сам не знал почему. Наверное, я старался что-то доказать отцу, себе, что могу больше, что я тоже достоин чего-то большего. Ева взглянула на меня, развернулась, но далеко не ушла. Остановилась через пару шагов и вернулась обратно.

‒ Самое обидное, Чернов, это то, что ты через столько лет заявился ко мне с дочерью, в то время, как я… Пусть она тебе и не родная, но твой самый близкий человек. Ты знаешь, ради чего жить и стараться, ради чего ты по вечерам возвращаешься домой. Я же выхожу после работы одна, уставшая, и у меня пропадает желание жить! Мне хочется выть, хочется заорать на всю округу от безысходности. Ты же в это время приносишь своей дочери очередной подарок, который она у тебя просила. Целуешь ее, держишь в своих объятиях и благодаришь бога за нее. Я же каждый день оперирую чьего-то ребенка, дарую надежду родителям, возвращаю в их семью счастье, а сама захожу в пустой дом. Совершенно в пустой и холодный дом, где никогда, слышишь, никогда не будет звучать детский смех. И даже их плачь. Знаешь почему? Из-за тебя! ‒ и Ева ткнула мне в грудь. ‒ Все из-за тебя!