Константа - Александра Лимова

— Что бы ты там не услышал и не увидел, — грозно начал жердь, протащив меня за собой на тихий коридор третьего этажа и останавливаясь у двери лифта для жратвы, доставая из широкой тумбы перед лифтом подносы, — изображаешь слепого, глухого и по возможности тупого, пока к тебе не обратятся, ясно? — предупредил он, быстро и точно располагая тарелки и чашки с кофе по двум подносам, предварительно впихнув подобострастно покивавшей мне пустой третий. — Делаешь все молча и оперативно, понятно? Вообще никаких реакций. Кроме своего дела ничего тебя интересовать не должно. И, просто для справки: если что-то, что ты услышишь, выйдет за пределы таких вот посиделок, то, как правило, распустившему язык потом не здоровится, понимаешь? — сурово сдвинув белесые брови, строго зыркнул на снова покивавшую меня. — Соберешь тарелки и мусор. Идешь по часовой стрелке от правого края, а я кофе и снедь метну вслед за тобой. — Побуравив меня взглядом и, кивнув самому себе, подхватил подносы и указал острым подбородком в сторону двери слева поодаль. — Ты, вроде, не тупой, завтра тоже приходи. Мне будешь помогать.

Ага, приду. Только дайте уйти.

Так как у долговязого были заняты руки, я только потянула пальцы к ручке, но дверь открылась и порог переступил мужик, разговаривающий по телефону.

Я задержала дыхание, чувствуя, как до боли морозится все внутри. Тот самый. Что у лестницы. Те же чуть вьющиеся короткие светло-русые волосы, почти с платиновым отливом. Те же очень четкие, тонкие и одновременно резкие черты лица. Тот же титанически спокойный взгляд насыщенной зелено-голубой прохлады под сенью темных ресниц.

Он остановился в проеме и, отведя трубку от уха, глядя на рефлекторно замершего жердя и окаменевшую меня, уставившуюся в косяк старательно тупыми глазами, произнес с тем же холодным спокойствием в интонациях, что царил в его глазах и всем его облике:

— У вас есть?.. Хотя, не надо. Самому однозначно быстрее.

Мы посторонились, освобождая ему проход и я, вслед за долговязым, вошла в просторное помещение.

Приглушенный рассеянный свет частых настенных бра. Посередине, под массивной витражной люстрой на широкой кольцевой планке, святящей мягкой тональностью, несмотря на красочность витражного плафона, находился большой стол из массива дерева, заставленный едой и выпивкой.

На креслах по кругу него около десятка человек. Четверка мужчин и пара девушек на широких кожаных диванах у окна в пол напротив входа. Мой взгляд по ним вскользь и снова мороз внутри — те самые девушки, что были у лестницы. Обе поглощены планшетами, нетбуками, мобильными гаджетами. Неслышно, отрывчато переговаривались с увлеченными тем же мужчинами, рядом с ними и между них, так же как и они не обращающих никакого внимания на тех, что были в креслах за столом.

Его, с одного конца венчал лысоватый толстячок, угрюмо глядящий в тарелку перед собой. Рядом с ним, по правую руку, сидел крепкий, рослый кавказец, который сейчас, едва заметно приподняв уголок губ и склонив голову, очень внимательно и крайне задумчиво смотрел на толстячка. Баг намба ту — именно этот кавказец помогал мне сохранить равновесие, когда я, против своей воли включившись в партию по боулингу, стремилась сбить его и молодого брюнета, успевшего меня подхватить на входе в клуб.

Чувствуя, что в горле пересохло, торопливо отвела от него взгляд. Жердь расставлял подносы на небольшом столе справа у входа и, накидав мне чистых посудин и приборов, сделав страшные глаза, кивнул на начало стола. Я живенько и при этом стараясь двигаться правдоподобно по мужски, подошла к ближайшему с правой стороны человеку, то есть тому самому депрессующему толстячку. Забирала у него тарелку, а жердь, уже расположившийся с другой стороны от него, ставил перед ним горячее.

— Может, она еще и заказала вашего начальника, Эдуард Иванович? — приподнимая смоляную бровь, с отдаленной тенью сочувствия в смеси с иронией глядя на грустного толстячка, все так же угрюмо смотрящего в стол, протяжно хмыкнул кавказец, откидываясь на кресле, чтобы я могла беспрепятственно забрать его использованные приборы, салфетки и обновить ему тарелку. — Чтобы предсказание наверняка сбылось, например.

Мужчины за столом рассмеялись. Негромко, спокойно, с эхом пресыщенного, но все же удовольствия. Мне стало не по себе.

— Зелимхан. — Негромко позвал смутно знакомый голос, и кавказец повернул лицо на обладателя голоса, сидящего в противоположном конце стола. С улыбкой в интонациях, поинтересовавшегося, — что за слабая конспирологическая алогическая теория? Где креатив, Зеля?

Кажется, баг намба сри. Прямо конкретно сри.

Фатальный баг. Роковое сри.

Я осторожно метнула взгляд в противоположный конец, на мужика, подавшегося вперед, к столу, чтобы стряхнуть сигарету в пепельницу и вновь расслабленно откинуться на спинку кресла и с деланным укором посмотреть на усмехнувшегося ему кавказца.

Секунда и мне захотелось выбежать из кабинета с воплем.

Потому что это был тот самый гостеприимный дяденька, который меня языком в машине элегантно трахнул и был против того, что я, стремясь спасти остатки девичьей чести, спешно покинула его черную тонированную карету.

Посмотрела в стол перед собой и с бешено бьющимся сердцем, чувствуя слабость в ногах, меняла тарелку у соседствующего с кавказцем мужика.

Зелимхан, улыбнувшись, только собирался ответить, но дверь вновь отворилась и компания была пополнена.

Я исподлобья бросила взгляд на вошедшего. Крепко за тридцать. Подтянутый, даже, скорее, поджарый. Двигается плавно, но однозначно решительно. Лицо хищное. Очень. В основном из-за прошибающего навылет взгляда глаз, цвета плавленого серебра. По ощущениям ртути. Все это пытается скрадывать воистину располагающая внешность, но у нее не особо получается.

Это был тот самый случай, когда невольно сторонишься, если такой идет навстречу.

Красив и при этом отталкивающий, ибо взгляд. Он слишком… просто слишком…

— Салам аллейкум еще раз, джентльмены. — Голос пришедшего низкий, с каким-то полуэхом отдаленного мурлыканья. Особого. Так мурлычут мощные хищники породы кошачьих. Слегка, и в то же время пробирающе вибрирующее, одновременно с весьма насыщенным тоном этой самой вибрации, когда понимаешь, что мурлычит не домашнее животное. Бросая мотокуртку на спинку стула и ослабляя узкий черный галстук, расстегнул ворот белой сорочки, обнаживший строгие геометрические формы насыщенной, словно вантаблэком выбитой, тату, сложным симметричным узором от середины его шеи уходящей частыми острейшими разнокалиберными и неизменно зеркальными углами вниз, за ворот, явно стремясь друг к другу и смыкаясь где-то на уровне его ключиц. Татуированный, усевшись в кресло рядом с целованным, взял его бокал и, поднеся к лицу, чуть вдохнув взболтанную жидкость, задумчиво заключил, — снова твой излюбленный айриш скотч, Юрич. Ты закончил? — После подтверждающего кивка «Юрича», так и не повернувшего к нему лица, последовал упреждающий жест жердю, кинувшемуся было за чистым бокалом.

Татуированный, не глядя взял поданную целованным салфетку, выплеснул алкоголь в сторону на пол, прошелся хлопком белой ткани по краям бокала, одновременно потянувшись за бутылкой хорошего коньяка чуть поодаль от себя.