Избранница Наполеона - Мишель Моран

Когда нас с сестрами отправили служить в богатый дом Клари, мужчины этого дома решили, что сексуальные услуги входят в наши обязанности. «Девушки с Корсики, — говорили они, — лишь для одного годятся». Наполеону я об этом так и не сказала. Ему тогда было двадцать четыре, и он уже был генералом с опытом войны за плечами. Но когда он приехал к нам в Марсель, то сам все понял. Каролина к тому моменту разжирела как хрюшка, я же, наоборот, совсем перестала есть. «Что с ними такое?» — спросил он у мамы, но та сделала вид, что проблема в еде. «Здесь все не так, как на Корсике».

Но Наполеон видел мои слезы и обо всем догадался.

«Завтра же ноги вашей в этом доме не будет! — объявил он. — Обе поедете со мной в Париж».

Но в Париже шла война. «Это слишком рискованно. Мы же будем бедствовать!»

«Мы никогда не будем бедствовать! Мы — Бонапарты, — поклялся он, переменившись в лице. — И мы больше никогда не будем беззащитны».

Сегодня никто не осмелится шептать, что «корсиканки берут недорого».

Я поворачиваюсь к своей маленькой левретке, расположившейся на кушетке в дальнем конце комнаты.

— Мы самая могущественная семья в Европе! — говорю я тем голосом, каким разговариваю только с собакой. Она с энтузиазмом виляет хвостом, и я продолжаю: — Нам принадлежат престолы половины Европы — от Голландии до Неаполя. И о нас теперь говорят с трепетом в голосе. «Берегитесь Бонапартов! — вот как они говорят. — У них — вся власть!»

Отворяется дверь, и Поль торжественно объявляет:

— Его величество император Наполеон!

Я поворачиваюсь, но медленно, давая брату возможность в полной мере оценить мой наряд.

— Благодарю тебя, Поль.

Он возвращается в приемную, а я оказываюсь лицом к лицу с Наполеоном. Мы с ним во многом похожи. Оба — темноволосые и смуглые, как мамина родня, Рамолино, и подобно им горячие и пылкие. Еще в детстве он говорил мне, что когда-нибудь его имя будет греметь на всю Европу, и я ему верила.

— Значит, ты ей сказал. — Я улыбаюсь. Обри подбегает к нему приласкаться, и он машинально гладит собаку.

— Как я мог? — Он подходит к моему любимому креслу и садится. — У нее началась истерика, она рыдала.

— И ты не сказал, что намерен развестись?! — Я говорю таким тоном, что Обри стремглав бросается из комнаты.

— Она меня любит…

— Тебя пол-Европы любит! А она — лгунья! — Я пересекаю комнату и встаю перед ним. — Сам подумай: как она только тебя не обманывала! — выпаливаю я. — Сначала — про свой возраст, потом — про счета, и наконец — что она не бесплодна.

Господи, думаю я, да она же на шесть лет тебя старше! Без пяти минут бабушка. И ты почти четырнадцать лет верил, что отсутствие детей — это твоя вина!

Он прищуривается.

— Это правда. Она всегда меня обманывала.

— Она усомнилась в твоих мужских способностях. — Я на секунду закрываю глаза, потом выкладываю свой главный козырь. — Взять хотя бы, что она наплела русскому послу.

Его лицо каменеет.

— И что же?

Я делаю шаг назад.

— Как, ты не слышал?

— Что… она… ему… сказала? — Он поднимается.

Я изображаю глубокое сострадание, потом опять прикрываю глаза.

— На одном из своих приемов она заявила русским, что ты, по-видимому, импотент.

Брат свирепеет. Он кидается к двери, но я его опережаю и преграждаю дорогу, чтобы не дать уйти и схлестнуться с Жозефиной.

— Этого уже не исправишь!

— Пусти! — кричит он.

— Ты ничего не можешь сделать! Успокойся. — Я глажу его по лицу. — В эти слухи ни один серьезный человек не верит. А теперь, когда Мария Валевская носит твоего ребенка, кто ей вообще поверит? — Я беру его под руку и возвращаю к креслу у окна. — Открыть? Хочешь свежего воздуха?

— Нет! Свежий воздух вреден для здоровья. — Но его не оставляют мысли о русских. — Импотент! — бушует он. — Если я когда и отказался ее взять, то лишь потому, что был прямо от Мари!

Сестры от такого признания пришли бы в ужас, но у нас с Наполеоном друг от друга тайн нет. Я сажусь на край кресла и наклоняюсь к нему.

— Она просто распустила слух… Гнусную сплетню. Она всегда была непорядочной!

Конечно, он не может забыть, как она прятала от него счета, когда они поженились. Как ему пришлось продать конюшню — своих драгоценных лошадей! — чтобы оплатить ее причуды, которые продолжаются и поныне.

Он, конечно, богаче Папы Римского, но я никогда не прощу ей, что она его использовала. А еще — того, как она обошлась со мной…

— Это правильное решение — развестись.

— Да.

— Я… я ей завтра скажу.

Но я понимаю, что у него на уме. Привязанность брата к этой женщине противоестественна. В другие времена я бы задумалась, не околдовала ли она его.

— А можешь поручить это Гортензии, — небрежно бросаю я, будто меня только что осенило. И пусть тогда Жозефина рыдает, ей все равно его не отговорить. Потом я резко меняю тему, так, словно вопрос решен. — Сегодня вечером у меня прием в твою честь.

— Да, слышал.

Гости уже, наверное, собрались, и моя парадная гостиная полна смеха и аромата духов.

— А кое-кого я пригласила специально для тебя.

— Очередную гречанку?

— Нет, итальянку. Она блондинка и очень скромная. Не то что твоя старая карга. — Это мое излюбленное прозвище для Жозефины. Забавно, что по-французски оно звучит как «богарнель». — Идем? — Я встаю, зная, что, освещенная со спины, кажусь совершенно голой. Он ужасается:

— Так ты не пойдешь!

— Почему это?

— Это неприлично.

Я смотрю вниз.

— Пожалуй, сандалии стоит заменить.

— У тебя платье просвечивает!

— Но так одевались в Древнем Египте, — протестую я.

После завоевания Наполеоном Египта весь Париж помешался на фараонах. Одержав решительную победу в битве у пирамид, военные начали везти домой разные диковины: расписные саркофаги, алебастровые сосуды, маленькие резные фигурки из ярко-синего камня. В моем дворце в Нейи целых три комнаты заняты египетскими артефактами. И на каждый день рождения Наполеон дарит мне что-то новенькое. В прошлом году это была статуя египетского бога Анубиса. А за год до этого — женская корона из золота и лазурита. Когда-нибудь, когда я стану слишком дряхлой, чтобы устраивать празднества в честь брата, я обряжусь в египетский лен и украшу грудь и запястья золотом. А после этого умру с честью — как Клеопатра. Она не стала дожидаться, пока ее убьет Август Цезарь. Она сама распорядилась своим телом.