Умышленное обаяние - Ирина Кисельгоф

– Как думаешь, он мне рад? – Она осторожно коснулась пальцами ощетинившийся иглами миндаль.

– Еще бы, – дежурно ответил я. Меня ворожил арониковый яд, упакованный в зеленой пробирке. Я увидел другое ее лицо – земля, на ней белый смятый клочок.

– Да? – Она счастливо засмеялась, ее глаза погладили мои, я не ждал. – У него цветы урючные! Розовые!

– Смотри! – Нетерпение вело меня по другой дороге. – Аронник!

– Вот этот? – Она взглянула на бордовую дудку. – Что в нем такого?

– Его любят бабочки. – Я не узнавал сам себя. – Бабочка садится, воронка цветка закрывается. Бабочка в ловушке, назад хода нет.

Ну же! Потрогай! В его листьях полно кристаллов щавелевой кислоты, запросто можно поранить кожу. Я увидел кровь на ее руках, и у меня закрутило живот так сильно, что выжало пот на ладонях. Да возьми ты этот чертов цветок!

– Как росянка? – Ее лицо скривилось от отвращения.

Идиот!

– Не совсем, – сами сказали мои губы. – Бабочка опыляет, цветок отпускает.

– Коварно! – засмеялась она и протянула руку. Я замер; во мне бродила гремучая смесь страха, жестокой радости и надежды.

– Какие у него цветы? – Ее ладонь сомкнулась зонтиком над цветком, моя выстрелила раньше, чем я успел подумать, и сжала запястье.

– Ах! – тихий вскрик.

Рот закрыт поцелуем, вздох отлетает в алый сачок. Деревья уносятся вверх, тело рушится вниз. Она на траве, ее глаза подо мной, мои – над ней. Мои губы берут ее, она забирает мои. Я раздуваю ноздри, ее губы пахнут яблоками и джунгарской ферулой, кожа – аронией и миндалем. Мои губы ищут запах джиды, на них сладкий яблочный яд, на языке волдыри. Красные когти на спине – царапина и ожог, красные губы внизу живота – судорога и боль. Сверху – небесный клочок, внизу – я. Сначала свет, потом темнота. Я пропал в воронке алого яда цветка.

По ресницам блуждает луч. Вспышка и тень, красно – черно. Я открываю глаза, надо мной она.

– Ты был мой, – сказала она; алый цветок распустился, скрыв колкое жало. – Только мой! – торжествующе повторила она.

Мое сердце екнуло и забилось, и я отвернулся, чтобы не видеть улыбку.

– Что ты хочешь? – вдруг спросила она и, помолчав, добавила: – Не сейчас. Потом.

– Ничего.

Я живу одним днем. Мне на все наплевать. Но я наконец осознал, что мне нужно больше всего. Я хочу, желаю, прошу, чтобы она умерла. Чтобы не видеть, не знать, забыть. Это так нелепо и дико, что я не узнаю сам себя. Такого никогда не бывало. Но все очень просто. Я не хочу, чтобы любили меня. Это обычно, я привык. Только зачем я видел другое лицо?

– Расскажи мне о себе что можно. Нет, – она помотала головой. – У нас в отделении лежит девочка… – Она опять осеклась и тихо спросила: – Почему люди не понимают друг друга?

– Люди не понимают сами себя, – я коротко рассмеялся. – Где уж понять других.

– Ты скоро уедешь?

– Скоро. – Мне нечего больше здесь делать. Мне нужно уехать. Лучше уехать.

– Это хорошо, – медленно сказала она.

Я повернул голову, она смотрела в сторону и о чем-то думала.

– Поедем ко мне?

– Нет.

Она поднялась, на нее упала узорная тень магалебской вишни. У меня вдруг сжало сердце. Крона прозрачным куполом расплывается в солнечной дымке, у цветоложа – кармин и пурпур. В марево белых цветов ускользает you mei.